– Что ему делать на станции метро? – подумал Николай Иванович о друге. – Если все станции такие же, как эта, то другой работы на них нет. Так неужели газеты продает? Или сумел пробить свою идею – уличный театр?
Уличный проблемный театр был грандиозной идеей. Партнером мог стать светофор, фонарный столб, мусорный ящик, даже милиционер – если повезет. Достаточно было запастись простейшими вещами – газетами, бутылками, метлой – и можно было воплотить в реальном и понятном действии любую, пусть даже самую загадочную и фантастическую мысль об окружающем пространстве и о том, что в нем происходит. К сожалению, сценическое действие не вписывалось в двухстороннее уличное движение. Каждая попытка выйти на улицу превращалась в трагедию щенка, попавшего в речную быстрину.
В метро Николаю Ивановичу уже не удалось сесть, и он стоял, держась за поручень и разглядывая себя в черном оконном стекле. Пожалуй, он выглядел даже элегантней остальных мужчин в вагоне. Только что выбритый подбородок, о чем свидетельствуют царапины на горле возле кадыка, острый взгляд, худощавое тело. Никто не мог бы угадать в нем вчерашнего беглеца, к которому любой бродяга мог обратиться на ты. Танцор! Жаль, что не было шляпы. Со стороны, однако, было заметно, что взгляд чересчур беспокойно ощупывает предметы вокруг, запекшиеся капельки крови на горле доказывали, что лезвие оказалось неновым и тупым, а острые плечи и костлявые ладони говорили о физической немощи. Николай Иванович хотел, но не мог из-за тряски читать газету. По заголовкам, которые он просмотрел на эскалаторе, страна где-то все еще воевала, кто-то разрушал основание ее благополучия снизу, кто-то сверху. У нее был теперь президент (нерусское слово) и дума (русское). Со всем этим теперь надо было разбираться.
На Техноложке Николай Иванович попал в такой плотный людской поток, что прекратил сопротивляться и только не перестал вертеть головой, выискивая в толпе симпатичные лица, среди которых – так ему казалось, могли быть знакомые. Поток перенес его на другую ветку метро и впихнул в вагон. На Сенной множество людей вырвалось из вагона, их место заняли другие в не меньшем количестве. Николаю Ивановичу проехали по ногам тележкой с привязанной сумкой, затем кто-то поставил на них тяжелые коробки. Люди сдавленно молчали, только двое подростков где-то сзади шептались и иногда похохатывали, вероятно, щипая друг друга.
К Невскому проспекту костюм Николая Ивановича успел потерять значительную часть того восхитительного аромата, от которого можно было одуреть, как от свободы. Зато приобрел новые запахи, преимущественно пота и почему-то резины. Скорее всего, резиной пахли ладони, которыми Николай Иванович держался за поручни эскалатора. Николай Иванович даже понюхал их, поднося к лицу и дотрагиваясь до кончика носа, будто бы размышлял о чем-то. Ему не хотелось, чтобы люди вокруг вдруг решили, что его руки испачканы. Но хотя люди растеклись в разные стороны и Николая Ивановича уже не тащил за собой их поток, его не оставило ощущение совместного ритма, совместного движения, того самого свойства, владение которым доставляло несказанную радость в прежние времена, наполненные поэзией и театром. Полное слияние с врагом – разве не это залог победы?
Подземный переход начинался сразу за остекленным выходом со станции. Вдоль стен в рекламных плакатах, многие из которых были представлены в обрывках, на парусиновых скамеечках сидели художники, зазывающие проходящих мимо модели. Николая Ивановича художники не заметили. Далее стояло несколько нищих. Но Николай Иванович уже знал, что их не забирают, поэтому даже не посмотрел на них. За углом, где начинались ступеньки непосредственно на проспект, звучала музыка – довольно фальшивая, но зато громкая. Оттуда напряженно гудел аккордеон, и ему, сбиваясь, вторил хриплый – как разрываемая на груди рубашка – голос. Голос хотел взрыдать, но чувствовалось, что слез уже не осталось. Он взвывал и обрывался тусклым итогом: "Все не так, ребята!", звучавшим потерянно, как монетка, падающая сквозь решетку при входе в метро.
Николай Иванович зашел за угол и остановился напротив музыканта. Он узнал его. Да и как было не узнать, если вот уже целую ночь и целый день он шел к нему, и теперь был одет в его костюм, в его ботинки, накормлен его женой. Это был Вячеслав. Вячеслав, который двадцать лет назад догнал его за кулисами и сгреб в охапку, без слов выражая восхищение. Вячеслав, который бежал за машиной, когда увозили его – Николая, бежал, размахивал руками и орал проклятия "ментам" в белых халатах. А за Вячеславом бежала его жена Наталья, подбирая выпадающие из карманов мужа шариковые ручки и маленькие блокнотики.