Да, их закружило в ужасающем водовороте жестокости, ярости и ненависти, повлекло и обезоружило сразу по прибытии, но все же они оставались вместе почти до конца и, по крайней мере отчасти, выполнили порученное им задание. Он вырвался. Он сумел вернуться, пусть даже Чей потеряла рассудок, значит, миссия увенчалась успехом. Он сумел пробраться на самый верх и дать ясные, трезвые, разумные, непререкаемо убедительные показания — лучших они бы и ожидать от себя не могли в те далекие дни, когда впервые начали обсуждать планируемую миссию с программистами, хакерами, бывшими правительственными осведомителями, вообще всеми, кто входил в первоначальное ядро маленькой подпольной организации.
Но для этого ему пришлось разлучиться с Чей, бросить ее в Аду. Он сделал все, что смог, чтобы спасти ее, вытащить за собой, но он не мог поставить ее выше интересов миссии. И в самую последнюю секунду, когда они уже пролетали в отчаянном прыжке через слабо мерцавший портал, который вел назад в Реальность, он извернулся так, чтобы пройти в портал первым, спиной вперед, прижав ее к груди. Он в буквальном смысле слова поставил себя на первое место, выше ее.
У него сохранялась слабая надежда, что портал пропустит их обоих, но он понимал, как это маловероятно. И он не мог не задаваться вопросом (и он им задавался тогда, точно так же, как сейчас): если бы Чей не утратила разум, поступил бы он с ней иначе?
Он полагал — нет, он надеялся, что поступил бы. В этом случае у него не оставалось бы сомнений, что она даст такие же информативные и убедительные показания, как и он сам недавно. После этого он, скорее всего, поступил бы как порядочный павулианец, как мужчина, как рыцарь, и спас бы девушку — сохранил бы ее, потому что в той ситуации это слово бы имело буквальное значение. А сам претерпел муки и пытки, какие было бы угодно для него определить бездушным чинушам из Адской бюрократии. Но он поступил бы так только в том случае, если бы у него оставалась уверенность, что в базовой Реальности она придет в себя, снова обретя здравый ум, а не останется проливать слезы до конца дней своих беспомощной жертвой душекрушения.
В Аду она отрицала само существование базовой Реальности, потому что только так могла сохранить остатки распадающейся личности. Так разве мог быть он уверен, что, вернувшись в мир живых, она не примется — по механизму вытеснения — отрицать существование Преисподней? Это при условии, что она вообще бы вышла из того жалкого состояния, в которое была ввергнута под конец операции.
Ну, под конец его личной операции, если быть честным в словах. Для нее настоящие мытарства и ужас, наверное, только начинались.
Конечно, у него тоже были кошмары, и он пытался не думать о том, что с ней там происходит. Гееннисты павулианского общества, возглавляемые Представителем Эрруном и ему подобными, задались целью разрушить его репутацию, втоптать его имя в грязь, опорочить его, свести на нет потрясающий эффект его свидетельств, объявив эти показания ложью или гротескным преувеличением. Они не гнушались ничем, прибегали к услугам всех его недоброжелателей, отыскали даже школьную подружку, которую он, по ее мнению, слишком резко и оскорбительно отчитал за то, что она надралась в компании с ним в университетском баре, когда они еще учились на первом курсе. Ну и так далее: все эти смехотворные проступки — а ничем лучшим они не могли заручиться — тем не менее накапливались, отягчая его душу, даже в свете великой и неоспоримой победы, которую, как все в один голос соглашались, одержала партия Представительницы Филхэйн, когда он согласился дать показания перед Парламентом. За месяцы, истекшие с тех пор, Филхэйн стала его близкой подругой.
Впрочем, они редко сейчас виделись, чтобы не дать врагам возможности его выследить. Они говорили по телефону и обменивались простыми текстовыми сообщениями. Иногда — преимущественно по вечерам — он видел ее на экране, ее лицо выплывало в новостных подборках, газетных передачах, в документальных программах или на агрегаторах по интересам. Как правило, ее выступления были выдержаны в одном и том же ключе; она клеймила позором Ады и Гееннистов и отважно кидалась в драку за него самого. Она ему нравилась. Он мог бы, пожалуй, представить ее своей подругой или даже спутницей жизни, теперь эта идея вовсе не выглядела столь дико, потому что все изменилось. Но он продолжал думать о Чей, он ни на миг не забывал о ней.