То, как представители многомиллионного российского еврейства распорядились появившимися возможностями, – это уже зависело от личного выбора каждого из них. Для одних продолжала оставаться актуальной сионистская идея, и теперь ничто не мешало им совершить крутой поворот в своей жизни. Других манила перспектива найти себе применение на родине, где уже не существовало ограничений по месту проживания и были доступны любые занятия и профессии, вплоть до государственной службы. Как правило, этот путь сопровождался максимальной ассимиляцией. Третьи оставались приверженными принципам автономизма, надеялись сохранить язык, культуру и другие признаки национальной самобытности в рамках демократического государства, которое, как они надеялись, не будет слишком активно вмешиваться в их жизнь…
На самом деле каждый из этих путей таил в себе опасности, был сопряжен с трудностями и испытаниями, – даже самый, казалось бы, безоблачный, предполагавший участие евреев в новой жизни, приветливо распахнувшей двери для вчерашних пасынков Российской империи. Любые должности, вплоть до самых высоких, были теперь доступны для тех, кого еще недавно презрительно называли инородцами. Однако некоторые наиболее дальновидные представители еврейской общественности, к которым относился, в частности, Максим Винавер, предостерегали: хождение во власть может обернуться для евреев бумерангом ненависти со стороны коренных народов, пребывающих в состоянии кризиса. Вероятно, это было одно из самых ранних предвидений того будущего России, которое столь точно отразил тезис, приписываемый раввину Минору: «Революцию делают Троцкие, а расплачиваются за нее Бронштейны».
И все же принятый 100 лет назад документ знаменовал наступление в истории российских евреев самой, пожалуй, счастливой страницы, открывшей перед ними неограниченные возможности выбора. О том, что современники воспринимали тот короткий период именно так, свидетельствует еще один факт. Впервые «повернуло вспять» колесо истории: если до революции многие российские евреи при первой возможности стремились покинуть страну, отправляясь порой в неизвестность, то весной 1917 года возникло и обратное движение: часть эмигрантов, поверив в новую, светлую страницу еврейской истории, устремилась из-за рубежа назад, в Россию. К сожалению, серьезная статистика этого явления отсутствует, но примеры, иллюстрирующие его, существуют.
В личном архиве одной московской семьи мы нашли ветхий документ – несколько пожелтевших листков, сохраняемых потомками как величайшая ценность: «Показатель сего российский гражданин Абрам Аронович Кантор, политический эмигрант, отправляется в Россию, в свидетельство чего и для свободного проезда дан ему от меня сей паспорт».
Слова «дан ему от меня» нуждаются в уточнении. Вглядимся повнимательнее в эти строки: напечатанные типографским способом слова «По указу Его Величества Государя Императора Николая Александровича, Самодержца Всероссийского, и прочая, и прочая, и прочая…» зачеркнуты и поверх них красным шрифтом напечатано: «По указу Временного Российского правительства». Документ выдан 18 (31) июля 1917 года, значит, оформлять его в консульстве Абрам Кантор начал раньше – вероятно, весной. То есть перед нами один из первых примеров того, что евреи-эмигранты, в соответствии с одним из примечаний к Положению от 20 марта 1917 года уравненные в правах с остальными гражданами России, устремились на родину, которую когда-то покидали навсегда.
На остальных страницах этого чудом уцелевшего документа помещаются: виза, по-английски сообщающая «Good for Russia», а также многочисленные штампы государств, через которые обладателю паспорта пришлось добираться на родину. В Европе шла война, и, судя по штампам, маршрут пролегал севернее воевавших стран: через Ирландию, Норвегию, Швецию…
Причудливым был этот путь; удивительной, но типичной для того поколения стала судьба вернувшегося в Россию молодого еврейского парня. Блестяще образованный, знавший восемь языков, Абрам начал работать в еврейских организациях, в евсекции (еврейской секции) при ВКП(б), в ее печатном органе, выходившем на идише, – газете «Дер Эмес» («Правда»). Там его в 1941 году застала война. На фотографии, сделанной несколькими месяцами ранее, – немолодой мужчина, 55 лет, немного грузноватый, не очень спортивный, в очках с толстыми линзами. И вот этот, казалось бы, совершенно не воинственный, негодный к военной службе человек записался добровольцем в 4-ю дивизию Народного ополчения, которая почти вся полегла в битве под Москвой – уцелеть удалось единицам.