Только криков уже не было.
Той смутно помнила всё, что происходило дальше. Точно знала только то, что ужас сменился звериной яростью, отчаянной, слепой. Она больше не будет жертвой. Больше никому и никогда не позволит так обращаться с собой. Да и ни с кем другим. Никому. Никогда.
***
Небо уже светлело, превращаясь из тёмно-серого в просто серое. Многообразием цветов наступающий день не баловал.
На крыши они забрались на последней волне адреналина – во всяком случае, Той. Силы покинули её почти сразу, как только они убрались с места казни. Колени всё же не выдержали крупной дрожи, подвели. Она опустилась на холодный метал крыши и привалилась к штукатуренной трубе. Тут же о себе напомнила и тошнота, сжала горло, сложила тело пополам. С мерзким звуком всё содержимое её желудка покинуло владелицу, устремившись к краю покатой крыши.
Потом наступила пустота. Болезненная слабость, сковавшая тело. Не было сил шевелиться, поэтому Той просто сидела, привалившись к трубе всем телом, и дышала ртом, уставившись невидящим взглядом куда-то за горизонт. Перед глазами всё ещё стояли отвратительные пузырящиеся ожоги и рваные раны, волосы ещё пахли горелой плотью, и ей казалось, что в мутном небе вот-вот снова заскрежещет хриплый, почти безумный смех Асмодея.
Взгляд Той упал вниз, на ладони. На грязные ладони, сплошь покрытые копотью и субстанцией, мысли о происхождении которой вызвали новый приступ рвоты. Откашлявшись, Той словно издалека отметила, что сил не осталось уже даже на эмоции. Она была пуста совершенно, во всех возможных смыслах.
- Ну чего ты, - донеслось из-за трубы. – Лови водичку, попей!
С гулким металлическим ударом бутылка приземлилась рядом с Той и покатилась вниз, почти тут же исчезнув за краем крыши. Сзади запел металл под тяжёлыми шагами. Мэт заглянул за трубу.
- О, настолько всё плохо?
От него нестерпимо разило кровью и гарью. Той слабо поморщилась и чуть наклонилась вперёд в новой сжавшей горло судороге, но кроме мерзких звуков ничего из себя не извергла. Больше нечего было.
Мэт вскинул брови, но быстро сообразил, в чём дело, и обошёл трубу с другой стороны, чтобы ветер дул от Той к нему, а не наоборот. Сел, прислонившись к другому боку трубы. Некоторое время так они и сидели, не видя друг друга и глядя в разные стороны. У Той не было ни сил, ни слов. Мэт не знал, стоит ли говорить, а если и стоит, то что.
Ветер в то утро был по-осеннему холодным и промозглым, несмотря на жаркие дни накануне. Он гладил Той по серым щекам, словно стремясь высушить влажные дорожки на них.
Тони не заставил себя долго ждать, направившись к ним сразу же после звонка Мэта. По его лицу едва ли можно было что-то прочесть, как и всегда, оно словно было высечено из камня – красивое и безжизненное.
Той плохо понимала, что происходит: просто в один момент её окутал едва уловимый запах сигаретного дыма, пота и мужского одеколона – где-то совсем далеко, на периферии обоняния. Стало как-то тепло и почти спокойно. Когда-то это уже было…
Мимо проносились крыши с их хитросплетеньями проводов и антеннами, похожими на кресты, иногда далеко внизу мелькали машины – такие маленькие, почти игрушечные. А потом всё слилось в сплошной серый поток, убаюкало её. А дальше была только пустота. Блаженное ничто.
***
Потом Тони обмолвился, что примерно так, вероятно, себя чувствуют и жертвы теней – как пустые оболочки, выпитые подчистую мерзкой сущностью, невидимым паразитом. И жаждут они в конце концов лишь одного – прекращения мучений.
- Они не хотят смерти. Просто жизнь становится невыносимой.
Возможно, они тоже хотят, чтобы кто-то выключил всё это. Чтобы кто-то пришёл и успокоил, обнял и пообещал, что всё будет хорошо. Но никто не приходит. А если и приходит, то не приносит ни успокоения, ни облегчения. И тогда остаётся только взять всё в свои руки.
И тогда край крыши или перила моста, железнодорожная платформа или тёмные волны реки, упаковка таблеток или бритвенных лезвий обещают им покой. Обещают выключить это всё…
Той поджала губы, глядя на то, как тёмная вода канала пузырится под каплями дождя. Они сидела на подоконнике, поджав одну ногу и прислонившись лбом к холодному стеклу. Каждый выдох оставлял мутное облачко на стекле, и Той придумала вдруг нарисовать что-то на своём собственном дыхании и улыбнулась от этой мысли.
В комнату вошёл Макс, стараясь по пути незаметно раскидать по сторонам кучи тряпья, сваленные повсюду на полу, и не расплескать при этом чай. Всё-таки ему было как-то неловко перед неожиданной гостьей из-за этого жуткого бардака, царящего в его квартирке.