— Закричала, а я убил не того демона, я понял, — кивнул Кент.
Он был иного мнения по поводу слухов, хотя отчасти был согласен с Миланье — такие слухи не возникают на ровном месте. Если говорят, что целый город уничтожен, значит, так оно и есть. А учитывая их войска, то тем более. А про смерть этих великих демонов… Кент тоже почему-то не сомневался. Если их войска нападали, то нападали наверняка.
— Просто… я же их больше никогда не увижу? — подняла она взгляд на него, спросив дрожащим голосом, полным слёз.
— Их? Нет, — покачал он головой.
— Просто… просто я наговорила им… перед нашим расставанием очень много нехорошего, моим сёстрам. И с мамой поругалась незадолго до этого. Я…
— Раскаиваешься в сказанном.
Миланье не ответила, просто кивнула, шмыгая носом. Слёзы, которые, казалось, пересохли, вновь бежали по щекам, а всё её лицо сморщилось, как переспевшее яблоко.
— Не волнуйся.
— Не волнуйся? — не эти слова она ожидала услышать сейчас. В её голосе даже проскочила искорка ненависти. Как он может говорить ей не волноваться, если вся её семья погибла?!
Но Кент был невозмутим и спокоен.
— Верно, — кивнул он. — Да, ты думаешь, что легко мне говорить, так как не со мной происходит это, и права в этом. Но я могу трезво глянуть на ситуацию. Даже если ты пошлёшь маман на все четыре стороны, скажешь, что ненавидишь её всей душой, терпеть не можешь и желаешь сдохнуть под придорожным кустом, она всё равно будет любить тебя всем сердцем. Ей будет больно, да, но её любовь никуда не денется. Это же мама.
— А тебе откуда знать?
— Будто у меня маман не было, — хмыкнул он. — Они прощают то, что не смогут простить остальные.
— Но она могла злиться на меня. И не знать, что я…
— Матери всегда злятся. Особенно на глупых детей, которые только и делают, что ищут на жопу приключения. Матери злятся, потому что в первую очередь волнуются. Но это не отменяет того, что они любят своих детей. Даю голову на отсеченье — мать тебя любила даже после тех слов. И давно простила твою дурную голову. И меньше всего хотела, чтоб ты вот так тут страдала.
Такие слова были не для Кента. Более того, такие монологи были не для Кента. Он слишком мало разговаривал с другими, однако с этой девчонкой он, наверное, отговорил уже годовой запас. Более того, Кента смущали такие вот разговоры о любви и прочих телячьих нежностях. Смущали до такой степени, что он был готов набить самому себе морду. Слишком приторно, слишком слащаво и мило. Не привык он к подобным разговорам. Однако сейчас чувствовал, что ему стоит немного выйти за собственные рамки, чтоб девочка, напротив, потерявшая семью, смогла облегчить себе душу.
— А сёстры…
— То же самое. Ты злишься на сестёр за их выходки? Стала бы злиться, если бы померла?
— Нет, — тихо ответила она.
— Ну вот, — пожал Кент плечами. — И они не злятся на глупую сестру.
— Но мне больно. Даже после того, что ты сказал, мне больно…
— Ты будешь мучиться. Это называется горевать по родным, и это нормально. Ещё месяц, а может и больше тебя это будет мучить. Но это пройдёт.
— Просто…
— Хочешь услышать, что тебя простили. Поверь, тебя простили. Держи шоколадку.
Он пододвинулся поближе и протянул её ещё одну шоколадку. Та на этот раз приняла её без каких-либо разговоров. Просто молча съела, плача.
— Они меня точно простили?
— Точно.
— Точно-точно?
— За базар отвечаю, — кивнул он.
— Какой базар? — не поняла Миланье.
— Фраза такая. Означает, что за слова свои отвечаю, — прогудел Кент, кинув ещё растопки в костёр.
— Понятно, — она шмыгнула носом и уставилась в костёр. — Ты уверен?
— Да. Перед смертью все всё прощают. Это сто процентов. Потому что они испытывают то же, что и ты сейчас. И им хочется простить всех перед смертью.
Не всех, естественно. Однако Кент имел ввиду родных и близких. Иногда друзей. Он сам не раз видел, как солдаты просили передать матери, отцу, сестре, жене, брату, другу, собаке и так далее, что они всё им прощают и любят. Потому он имел полное право говорить об этом, не раз столкнувшись с этим в жизни. Никто не хочет помирать, оставляя долги за собой. В данном случае — обиды.
— Я… хочу верить в это… — пробормотала она.
— Будешь мамой детей, поймёшь и поверишь, — ответил Кент.
— Мамой? — она словно пробовала на вкус это слово. — Быть мамой… Это родить ребёнка, да?
— Верно, — кивнул он. — Или удочерить.
— Мамой… — Миланье подняла взгляд на него. — Кент, а какая была твоя мама?
За последнее время в её потухших глазах в первый раз вспыхнула искорка интереса, которой раньше были полны её глаза.