Но вот её старшая сестра подняла глаза, и то, что там увидела Миланье, заставило её похолодеть от ужаса. Она бы закричала, но из открытого рта не вылетело ни звука.
Вместо глаз у старшей сестры были две чёрные дыры. Две бездонных дыры, словно кто-то вырвал её глазные яблоки, которые, как казалось Миланье, неотрывно смотрели на неё. Казалось, что даже тьма внутри не была тьмой — чем-то живым, двигающимся, опасным…
Миланье хотела было встать и убежать, однако ноги её не слушались. Они неожиданно стали такими слабыми, что даже не могли поднять её тела. Более того, ей казалось, что невидимая сила толкает её к старшей сестре в объятия, подобно сильному ветру.
А её старшая сестра слегка подалась вперёд, вытянув руки, и улыбнулась. Было в этой улыбке что-то доброе, теплое и… мёртвое. Жуткое…
Миланье, не в силах встать, поползла на руках спиной назад, всё смотря на улыбающуюся мёртвую сестру, что тянулась к ней. Она боролась с невидимой силой, что мешала ей двигаться, но едва ли смогла уползти далеко. Не проползла и метра, как упёрлась спиной в ноги, уже догадываясь, чьи именно. Подняла голову и увидела свою мать. С дырами вместо глаз. Бездонными, чёрными дырами, которые одинаково завораживали и пугали. И она тоже улыбалась. Наклонилась, желая коснуться родной дочери своими холодными… обглоданными до костей пальцами.
Миланье пыталась закричать, но ни единого звука не вылетело из её уст. Огонь в камине, и тот трещал куда громче.
А на колени уже навалилась её сестра-близнец. Она подняла к ней свою голову, и Миланье завизжала от ужаса. На этот раз уже по-настоящему — громко, во всё горло, заглушая все звуки в комнате.
Её сестра-близнец улыбалась. Но половина её лица отсутствовала — в свете огня в камине влажной поверхностью поблёскивали кости головы, и казалось, что эта часть точно так же улыбается. На нём отсутствовал целый кусок кожи и плоти, словно кто-то сорвал его, разделив лицо родной сестры на две части.
Старшая сестра с улыбкой продолжала тянуться к ней, и только сейчас Миланье поняла, что с ней не так. Её живот был вспорот: оттуда вываливались внутренние органы, влажные, с чавкающим звуком падая на ковёр. Они всё лезли и лезли из ней бесконечным потоком, пока та пыталась обнять визжащую от ужаса Миланье. Вот уже их руки оплетают её, но это уже не руки — это щупальца, мягкие и склизкие, которые словно пытаются задушить её.
И тихий добрый шёпот матери на ухо спокойно заглушает её собственный визг.
— Дочка… возвращайся к нам… Нам тебя не хватает… не хватает… среди нас…
Они наваливаются на неё, погребая под собой, улыбаясь. Их чёрные глаза словно становятся шире, закрывая собой всё. А к голосу матери добавляются голоса сестёр, сливаясь в один мягкий, мёртвый и безумный хор.
— Мы по тебе скучаем… нам так одиноко… тебе уже пора… возвращайся к нам…
Они начали раскрывать свои рты так широко, что кожа рвалась на их щеках, обнажая окровавленные мышцы, что расходились следом. Раскрывали так, словно пытались проглотить её целиком, после чего дружно издали звук…
Рёв.
Громкий рёв над головами буквально вырвал Миланье из сна, спасая из бесконечного кошмара, который уже оплетал её. Можно было бы даже сказать, что это было спасение, не знай она, что это за звук и чему он предшествует.
Она резко села с гулко колотящимся сердцем, вся мокрая от пота, а в голове эхом ещё затихали слова.
Возвращайся к нам…
Этот добрый материнский голос заставлял разрываться её сердце от скорби, но вид того, что она увидела во сне, буквально пронизывал её ужасом, поднимая волосы на голове дыбом.
Миланье всё продолжала сидеть с ровной спиной, уставившись куда-то в сторону, в то время как Кент уже вовсю стоял на ногах. Он задрал голову вверх, вслушиваясь в окружающий мир и пытаясь определить, откуда и куда умчались штурмовики. В том, что они сделали, он даже не сомневался.
Деревня на их пути уже медленно и мучительно умирала. Не было взрывов, что характерно для газовых бомб, а просто так они не летают. К тому же, ночью, пока Миланье спала, мечась во сне, видимо, от кошмаров, где-то там, вдалеке, он слышал едва слышимые раскаты взрывов. Непрекращающиеся на протяжении восьми часов, они беспрерывно раздавались с той стороны, куда они шли. Значит, фронт был уже близок, пусть Кент и не знал, к кому конкретно он выйдет.
Американцы? Русские? Китайцы? Индусы? Евросоюз? В принципе, без разницы, однако всё же он бы предпочёл выйти к своим, так как, кроме родного и могучего, других языков он не знал. А объяснять, откуда с ним демон…