На ней стояли безликие статуи. Их руки покрывали зловещие чёрные трещины, а вывернутые под неестественным углом стопы словно застыли в вечном беге. Казалось, они куда-то торопились, но внезапно обернулись, потеряли зрение и навеки застыли в этом жутком танце.
На запястье одной из статуй покачивался маленький колокольчик. Он тихо звенел на ветру, и этот звук, вопреки всему, действовал успокаивающе, словно пытаясь развеять гнетущую атмосферу этого места.
Впереди показалось кафе. Как и все остальные постройки в этой деревне, оно выглядело перекошенным. Старая дверь была слегка приоткрыта, будто приглашая нас войти.
У порога кафе громоздилась странная коллекция обуви. Здесь были и протёртые зимние валенки с вылинявшими помпонами, и изящные летние сандалии с оборванными ремешками, и тяжёлые мужские ботинки с истёртыми подошвами.
Создавалось впечатление, что кто-то намеренно собирал эту обувь и складывал её в причудливую пирамиду у входа. Казалось, что каждая пара ждёт своего владельца, который когда-нибудь вернётся за ней.
Над дверью покачивалась вывеска с кривым почерком: «Заходи босым, чтобы вернуться сытым». Ниже примостилась вторая табличка, написанная более аккуратно: «Грязнулям есть не положено».
— Очень… гостеприимно, — с сарказмом протянула я, разглядывая этот странный набор правил.
— Так что, разуваться? — недоумённо спросил Антон, поправляя кроссовки.
— Забавно, правда? Где ещё такое увидишь? — рассмеялся Ваня, явно наслаждаясь атмосферой.
— Нигде, и слава богу, — буркнула Марина, морща нос при виде жёлтых липких лент, на которых застыли мумифицированные останки мух.
— Ладно, посмотрим, что там внутри, — решился Антон.
Он, не снимая обуви, первым шагнул через порог. Я последовала за ним, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
Внутри помещение оказалось неожиданно просторным. На столах громоздились блюда — пирожки, караваи, сдобные булочки, чёрный хлеб, фрукты… Но запах! Противный запах затхлости, пыли и плесени перебивал все ароматы свежей еды.
Я напряжённо вглядывалась в полумрак, пытаясь отыскать хоть одну живую душу. Но кафе словно вымерло — ни души, ни звука. Даже старинные часы на стене застыли безмолвно, их стрелки навеки замерли на двенадцати.
От этой гнетущей тишины у меня зазвенело в ушах.
— Эй, есть тут кто? — громко спросил Антон, его голос эхом отразился от стен.
Мы прошли через первый зал и оказались во втором. И тут наконец увидели движение — двое посетителей, мужчина и женщина, склонились над своими тарелками, полностью поглощённые едой, будто нас не существовало.
Я заметила, что они, как и мы, не стали снимать обувь. Кто вообще придумал это странное правило — разуваться перед входом в кафе? И главное — соблюдал ли его хоть кто-нибудь?
Ваня, словно заведённый, постоянно дёргал нас за рукава, восторженно тыкая пальцем в жуткие картины, развешанные по стенам. Его энтузиазм был настолько заразителен, что я невольно косилась на эти полотна, но вместо восхищения ощущала лишь нарастающую тошноту.
Каждая картина представляла собой кошмарный пир: люди, охваченные неукротимым голодом, превращались в отвратительных существ. На одном полотне корчился мужчина с чудовищно раздутым животом, из которого сочилось тёмное вино. На другом — женщина с отвисшими подбородками пожирала торт, из которого выползали живые черви. А третья картина изображала целую семью, застывшую в неистовом пиршестве над кровавым поросёнком, с лицами, искажёнными жадностью.
— Оригинально, очень оригинально, — повторял Ваня, не замечая нашего с Мариной отвращения.
— Я поищу официанта, а вы пока занимайте столик, — сказал Антон и направился вглубь помещения.
— Спросишь у Лады, что заказать? — подмигнул Ваня Марине.
Та рассмеялась и кивнула:
— Конечно!
Мы направились к ближайшему столику. Проходя мимо посетителей, я машинально пожелала им приятного аппетита.
Внезапно оба оторвались от своих тарелок и уставились на меня немигающим взглядом. Их глаза казались огромными, словно блюдца, а рты… рты были зашиты чёрными нитками! Через грубые швы сочилась кровь, по щекам струились слёзы. Мужчина издал глухой, утробный звук, пытаясь что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь невнятное гудение. Женщина в отчаянии теребила окровавленную салфетку.
Свет в зале начал меркнуть, а старинные часы вдруг ожили, наполнив пространство зловещим тиканьем.
Я отпрянула, не в силах оторвать взгляд от этой жуткой сцены. Что случилось с этими людьми? Кто изуродовал их рты? Почему они не пытаются сбежать?