Значит, надо срочно искать людей - хату на отшибе или деревеньку на три двора - там, если повезёт, я смогу найти хотя бы самые простые травы и отлежаться. А ещё узнать, куда меня завела тропа Седобородого - хорошо было бы оказаться как можно дальше от тех мест, по которым рыскают потерявшие беркута амэнцы. Но если это не так, то и тогда существует возможность выкрутиться - новости до деревенских доходят обычно с опозданием. Так что, в отличие от хозяев постоялых дворов, они могут не знать о розысках непутёвой жрицы.
И хотя чужим доверием пользоваться не очень хорошо, ещё одно столкновение с амэнскими колдунами станет для меня последним. Я и так ушла от них, словно лиса из басни, оставившая в клыках собак собственный хвост!
Меж тем, давшая мне укрытие рощица оказалась совсем небольшой - уже через пятнадцать шагов я оказалась на краю широкого поля, слева и справа от которого стояли свечками высаженные в ряды тополя. Было очевидно, что они обозначают дорогу, но выйти на тракт я так и не решилась, а потому повернула обратно.
С другой стороны рощица спускалась в неглубокий яр, по дну которого бежал узкий, так и не замёрзший ручей, и, поразмыслив, я решилась идти по течению. Ручей весело журчал меж серых камней, снега на дне оказалось немного, так что идти было относительно легко. По верху яр густо зарос ивняком и ольхой, а ещё я обнаружила, что на склонах овражка то там, то здесь проложены укреплённые камнями канавы. Они, очевидно, служили для того, чтобы по весне убирать лишнюю влагу с полей. Похоже, на этих землях обживались основательно и надолго.
Последние мои предположения получили самое скорое подтверждение - когда через несколько перестрелов ивняк сменился зарослями стриженой жимолости, я осмелилась подняться по склону оврага, чтобы взглянуть, что скрыто за живой оградой, и увидела сад. Яблони и сливы с обмотанными рогожей стволами и со знанием дела подрезанными ветвями ровными рядами уходили к смутно белеющей вдали усадьбе.
Решив, что вторгаться в чужой и богатый сад явно будет себе дороже, я снова спустилась в овраг и пошла по течению ручья дальше. Дело, правда, осложнялось тем, что идти было всё тяжелее - усталость навалилась на плечи тяжким грузом, голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Яд снова взялся за дело, и я теперь то и дело запиналась и спотыкалась на ровном месте.
А ограда из жимолости никак не желала заканчиваться - сад был поистине огромным. Наконец, сам овражек начал мелеть, живая изгородь стала ниже, а впереди замаячили ещё какие-то строения, но рассмотреть их толком я так и не успела. На очередном шаге под снегом оказался лёд, нога поехала в сторону, а удержать равновесие я уже не смогла. Грянулась на усыпанные снегом камни так, что искры полетели из глаз. А потом сознание заволокло чёрной дымкой.
...Первым, что я почувствовала, придя в себя, были боль в затылке и холод. У всего этого, конечно, были и смысл и объяснение, но сейчас я никак не могла увязать одно с другим. Овраг, камни, что-то неприятное и липкое в волосах, снег и собственная рука, ладонь которой оказалась в ручье.
Поднеся сведённые судорогой пальцы к лицу, я в каком-то немом отупении смотрела на покрывающие кожу цыпки и царапины, а в сознании вертелся настоящий хоровод из обрывков видений и событий. Бжестров, ставший беркутом, погоня, путешествие сквозь туман, прислушивающийся к ночной тишине Морид...
Больше всего мне хотелось закрыть глаза и снова проваливаться в такое мягкое и тёмное забытьё - что-то подсказывало, что там не будет ни холода, ни изматывающих душу страхов, ни погони. Но, вместо того, чтобы поддаться этому искушению, я, опёршись на руки, кое-как села. От подкатившей к горлу желчи во рту стало и горько, и кисло, а я поднесла пальцы к пульсирующему болью затылку и осторожно ощупала набухающую под волосами шишку. Скрученная узлом коса немного смягчила удар, но пальцы всё одно оказались красны от крови. И это в довесок к мучающей меня отраве! Похоже, запас отпущенной свыше удачи закончился... Но не умирать же теперь в канаве из-за этого!
Попытка разбудить в себе злость не увенчалась успехом, а вот встать на ноги получилось. Но, как только земля и небо перестали кружиться у меня перед глазами, я, так и не сделав ни единого шага, замерла на месте, так как сверху раздался странный звук. Не то вопль, не то скрежет, не то звук несмазанных петель на двери - ни человеческое, ни звериное горло не способно было издать подобный крик, от которого разом прошли и апатия, и слабость, а живот скрутило узлом от навалившегося страха.
Нащупав у пояса травнический нож, я неуверенно взглянула на плети жимолости, но тут всего в нескольких шагах снова раздался крик. И, что хуже всего, теперь рядом кричал насмерть испуганный ребёнок.