Оказавшись в доме, Остен немедля отослал Дари к Илару, а сам вместе с подоспевшим Ирмиром, занялся лесовичкой. Снял сумку, плащ жрицы, расстегнул крючки на куртке, чтобы высвободить раненную руку... И тут Ирмир чихнул. Один раз. А потом второй и третий. Остен удивлённо взглянул на управляющего, а тот виновато развёл руками.
- На зелья, которыми лезвия и стрелы смазывают, всегда так. Особенно на то, что на вытяжке из того болотного лотоса, что с южных островов привозят.
- Ясно. Значит, отложи пока куртку жрицы подальше. - После слов управляющего причина беспамятства лесовички для Олдера уже не была загадкой. Парализатор на основе корня лотоса не только обездвиживал жертвы, но и, в смеси с другими травами, развязывал языки не желающим говорить упрямцам. Причём рассказывали они всё - начиная от детских обид и заканчивая ночными кошмарами. Рыдая дурманными слезами и неистово жалея себя. А заканчивалась такая многочасовая исповедь либо припадком падучей, либо таким вот, как у Энейры Ирташ, беспамятством.
Только как в этом случае она смогла применить атакующую магию? Да и взгляд лесовички не был остекленелым взглядом безумца... Значит, либо её тело устойчиво к лотосу, либо она выпила какие-то настойки, ослабившие действие яда. В зельях Энейра Ирташ разбиралась - в этом сам Олдер имел возможность убедиться, да и плащ служительницы Милостивой за красивые глаза не получить. Так что вероятнее всего второй исход.
Размышляя так, Олдер добрался до раны на руке лесовички, и здесь его ожидала очередная загадка. Нет, от полотняных, прикрывающих рану, полос исходил слабый, горько-цветочный аромат парализатора, но вот сама, оставленная арбалетным болтом, царапина продолжала кровоточить и выглядела свежей. По всему выходило, что нанесли её, самое позднее, вчера, да только письмо, в котором рассказывалось, что Мелир и Ревинар упустили жрицу где-то среди запретных земель, Остен получил четыре дня назад!
Как такое возможно?
Решив, что на эту загадку он время тратить не станет, а лучше обо всём расспросит саму дочь Мартиара уже напрямую - когда она придёт в себя, Олдер обернулся к Ирмиру.
- Скажи Хенке, пусть готовит купальню. Жар нужен такой, чтоб камни трескались. Имрир на мгновение недоверчиво прищурился.
- А выдержит ли наша беспамятная потогонку? Уж больно худа. Но Остен лишь прищёлкнул языком:
- Если с парализатором в крови она смогла падальщика на тот свет отправить, то наверняка выдержит. Тем более, что укрепляющее я ей дам.
Ещё надо сжечь тело трупожёра в саду. Только лапу его оставьте да хорошенько прокоптите - надо узнать, кто его упустил. Ирмир согласно кивнул и уточнил:
- Письмо для тысячника Лориса составить?
- Нет. Я напишу ему сам. Попозже. Когда пойму, что со всем этим делать, - Олдер кивнул в сторону устроенной им на лавке лесовички. А Ирмир недовольно пожевал губами.
- Напасть на служительницу Милостивой - страшный грех! Те, кто это сделал, должны понести наказание.
Но Остен на это замечание лишь недовольно дёрнул плечом.
- Обычно так и происходит, Ирмир, но в этот раз воля Малики противостоит решению Владыки. Ты сам знаешь, что скажет большинство.
- Знаю. Но если бы не служительницы Милостивой, я бы потерял и жену, и дочь. Так что, пожалуй, я выберу Малику.
- Хорошо.
Отпустив Ирмира, Олдер, с трудом разжав лесовичке зубы, влил ей в рот вначале укрепляющее зелье, а потом, убедившись, что лекарство проглочено, несколько капель добытого исключительно благодаря знакомству с Ириндом эликсира. В основе его была вытяжка из коры намного более редкого, чем болотный лотос, дерева василиска. Красное, точно кровь, и горькое до онемения языка средство обладало способностью выводить из крови яды, влияющие в первую очередь на разум и дар. И Остен последние пару лет предпочитал держать это лекарство при себе. На всякий, как говорится, случай.
И случай представился. Но не в Милесте - на приёме у Владыки или во время семидневного Праздника Свечей, и не на войне, а в собственном имении.