Вот только не выдохлась ли краска за всё прошедшее годы? Решив на всякий случай удвоить указанные в письме дозы, Олдер сунул письмо и флакон в карман куртки и уже решил было покинуть комнаты, но на пороге столкнулся с Дари. Который сразу же заявил:
- Я искал тебя, папа.
- Зачем?
- Хотел узнать, что с крейговкой, - словно бы смутившись собственной смелости, Дари на миг потупился, но потом вновь посмотрел прямо в глаза отцу. - Она поправиться? Ты накажешь тех, кто её ранил?
- Она поправится, Дари. Но... - требовательный взгляд сына заставил Остена почувствовать себя неловко. Особенно, когда он был вынужден признать. - Я не могу наказать её преследователей, Дари. По крайней мере, не сейчас. Мы можем дать крейговке лишь убежище.
- Она останется с нами?
- Пока да. Ты рад этому? - вместо ответа на лице Дари расцвела ослепительная улыбка. А потом он, тряхнув тёмными локонами, сказал с какой то, совершенно взрослой уверенностью.
- Она хорошая, папа. Я бы хотел, чтобы она осталась с нами навсегда! Но Олдер не был готов согласиться с таким утверждением. Он привлёк к себе сына, и, огладив его по голове, заметил.
- Не всё в этом мире происходит согласно нашим желаниям, Дари. Крейговка спасла тебе жизнь - не спорю. Вот только жизнь у нас в имении вряд ли покажется ей привлекательной - она не любит амэнцев.
Получив такой ответ, Дари ненадолго задумался, а потом, сжав отцовскую руку, произнёс:
- Если мы будем хорошо себя вести, то она нас полюбит... Пообещай, что будешь с ней хорошим, папа.
Более странной просьбы Остен на своём веку не получал, но, тем не менее, ещё раз внимательно всмотревшись в черты сына, тысячник всё же произнёс тихое:
- Обещаю.
Энейра
Реальность возвращалась ко мне урывками, какими-то странными картинками, которые через пару мгновений вновь исчезали в горячечном алом мареве. Шипение воды на камнях и клубы густого белого пара, сердитые и высокие голоса, теребящие меня руки. То мне нещадно драли волосы густым гребнем, то подносили к спёкшимся губам чашу, в которой вместо желанной воды плескалось мерзкое и горькое пойло, то укутывали в нечто мягкое и тёплое, то словно бы рисовали что-то на коже рук.
Я пыталась вслушаться в набегающие, точно прибой, голоса окружающих меня незнакомцев, но все они сливались в неразборчивый гул, а с лицами у моих толи помощников, толи пленителей, было и того хуже. Они казались комками сырого, плавающего в пустоте теста. Иногда у этих комков появлялись похожие на щели рты, иногда - страшные совиные глаза, но потом они словно бы растворялись в подступающей со всех сторон мгле. Душной, жаркой и липкой мгле, из которой невозможно было выбраться. Но я пыталась. Честно пыталась, пока не поняла, что задыхаюсь. И тогда чернота поволокла меня куда-то вниз - на самое дно...
- Энейра, - меня мучила жажда, а голова просто раскалывалась от боли, и потому от чужого и требовательного голоса перед глазами заколыхалось алое марево. - Ну же, приходи в себя.
- Уйди. - В мареве появились золотые слепящие всполохи, но неведомый мучитель и не думал оставлять меня в покое.
- Спать больше нельзя, Энейра. Иначе станет хуже. На вот - выпей, - я почувствовала, как в мои ослабевшие пальцы втиснули кружку. В первое мгновение даже показалось, что ледяную - настолько холодны были её бока.
- Ну же, смелее... Кто бы мог подумать, что Ирташи такие копуши... - смекнув, что от настырного незнакомца мне не избавиться, по крайней мере, до тех пор, пока не выполню его просьбу, я поднесла кружку к губам и сделала глоток. Питьё действительно оказалось холодным и с каким-то неприятным кисловатым привкусом, но першение в горле стало меньше. И я, зажмурившись, сделала ещё несколько глотков.
По мере того, как уменьшалось питьё в кружке, отступали и боль с жаждой. Сознание тоже стало постепенно проясняться. Вспомнились и погоня, и блуждание в тумане, и убегающий от падальщика мальчишка, и...
Пальцы разжались, кружка выскользнула из рук, точно живая, и грохнулась об пол. А я во все глаза уставилась на сидящего прямо передо мною на корточках кривоплечего тысячника.