Увидев, что людей 'добрый амэнский философ' поставил позади собак, я позволила себе невесёлый смешок. Гневно клеймящий чужие пороки поборник морали и сам был не чужд многих недостатков. А потому труд его оставил двоякое впечатление. С одной стороны - хороший слог, меткие наблюдения и даже некое вольнодумство, с другой - бесконечные сетования на пороки и надменное презрение ко всем людям, кроме амэнцев. Так что было совершенно неясно, что такая книга поделывает в учебной комнате Дари, и кто отвёл ей там место. Остен, несмотря на то, что частенько проводил время в библиотеке, не производил впечатления любителя пустых мудрствований. Хотя, возможно, я просто чего-то не понимала.
Как бы то ни было, книга и последующие за ней размышления отвлекли меня и помогли скоротать большую часть ночи, так что новый день я встречала хоть и сонной, но зато с усмирённым сердцем и разумом.
Меж тем, все утренние дела шли своим обычным порядком ровно до тех пор, пока не подошло время занятий. Сегодня Дари первым делом предстояло постигать математику, а эта наука, как искренне думал ведущий занятия Илар не предназначалась для женского ума. Я не стала с ним спорить, и, поджидая мальчика, осталась в своей комнате, чтобы заняться там рукоделием. Всё же выделенная мне комната действительно оказалась самой светлой - сидя у окна, в ней можно было заниматься самой тонкой работой. Я же, за дни, проведённые вместе с сыном Остена, заметила, что здоровье мальчика действительно было очень хрупким и нуждалось в укреплении, а поскольку варить зелья мне было запрещено, я решила вышить на нательных сорочках Дари защитное плетение.
Чародейство это было несложным, так же, как и вышивка. Несколько знаков на обратной стороне одежды по вороту, рукавам и на груди - чтобы ребёнок рос крепким, а хвори его не донимали. Орудуя иглой, я нашёптывала молитвы Малике и Лучнице, и вскоре так погрузилась в работу, что не видела и не слышала ничего, кроме неё. Каждый стежок, каждое движение иглы сопровождалось словом молитвы - плетение нитей и слов соединялись меж собой, порождая хрупкую и воздушную поначалу защиту. Я растила своё чародейство, точно цветок, да оно и казалось мне хрупким весенним подснежником, в который я вкладывала все те немногие силы, что мне были оставлены по воле Остена. А потому подняла голову лишь тогда, когда был сделан последний стежок и сказано завершающее слово. И тут же невольно вздрогнула - кривоплечий, очевидно, вошёл ко мне, когда я работала, и теперь, как ни в чём не бывало, восседал на лавке и небрежно перелистывал книгу, которую я ещё не успела вернуть в комнату для занятий.
Мысль о том, что Остен уже неизвестно сколько наблюдал за мной и моим чародейством, неприятно царапнула, но я попыталась не дать волю начавшей разгораться в сердце злости. В конце концов, тысячник - хозяин этого дома, да и моё колдовство он не порушил, терпеливо дожидаясь, когда я закончу вышивку.
- Ты прочла её, Энри? - Остен, увидев, что я закончила, не стал тратить время на пустые приветствия, а сразу начал с того, что его интересовало, - Как тебе этот труд прославленного философа?
Я не торопясь сложила шитьё, и, взвесив все за и против, решила ответить честно.
- В книге есть интересные наблюдения, но ваш мудрец, клеймя чужие пороки, не замечает своих. Он спесив, надменен и любит поучать.
- Верно, - на губах Остена мелькнула улыбка. - Наш философ ещё тот балабол. А уж описанное им в конце идеальное княжество и вовсе химера.
- Тогда что эта книга делает в учебной комнате? - я действительно не понимала, зачем тысячнику вкладывать в голову собственного сына мысли, с которыми он не согласен, но Остен на мой вопрос ответил очередной мимолётной усмешкой.
- Дари по ней будет учиться читать между строк. А еще понимать, что кроется за елейными словами милестских придворных. Я считаю, что это очень полезный навык... Кстати, можно взглянуть на твою работу?
Я посмотрела на требовательно протянутую руку и без слов отдала тысячнику сорочку мальчика. Что бы я ни думала, Дари - сын тысячника, и он вправе знать, что за плетения я вышила на одежде его единственного ребёнка.