- Раз так, - Энейра, размышляя, на миг опустила глаза, а потом вновь прямо и твёрдо взглянула на Остена.- Я хотела бы отправить весть в Делькону. Матери Веринике.
- Хорошо, - Остен согласно кивнул головой, а потом всё же попробовал закинуть пробный камень. - Это будет единственное письмо? Возможно, у тебя есть ещё кто-то близкий?
- Думаю, что и одного послания будет достаточно. - Лицо Энейры как то мгновенно посуровело. - Тем более что я не хочу доставлять лишних хлопот твоим людям, тысячник.
- А как же молодой Бжестров? Разве ты не хочешь узнать, спали ли с него чары? - устав ходить вокруг да около, Остен прямо задал давно вертящийся на языке вопрос, но ответом ему стал лишь грустный взгляд.
- Даже если Ставгар уже вернул себе человеческий облик, то об этом будут знать лишь немногие. Вряд ли такую новость станут обсуждать на каждом углу.
- Думаю, ты ошибаешься, Энри. Бжестов в глазах толпы быстро станет эдаким героем-мучеником, сумевшим обойти колдовство самого Арвигена. Вскоре в вашем княжестве о нём сложат песни и сказки.
- И какая тебе в том печаль, тысячник? - Остен отметил, что взгляд Энри не изменился. Разве что стал более пристальным. - Неужели ты так сильно его ненавидишь?
- Мне, по большому счёту, нет дела до Бжестрова. - Остен и сам понимал, что лжёт, но всё ещё упрямо стоял на своём. - Просто та слава, что достанется ему, должна принадлежать тебе. Мне это кажется неправильным.
- Мне нет дела до пересудов. - Энейра, взмахнув густыми ресницами, вновь вернулась к окну и оставленному вышиванию, и Остен поспешил покинуть её комнату. Хоть тысячнику этого и не хотелось, он должен был признать, что Бжестров по-прежнему оставался камнем преткновения между ним и дочерью Мартиара Ирташа. И хоть это препона и не была такой сильной, как представлялась Остену вначале, само её наличие было сродни загнанной в палец занозе. Которую пока не представлялось возможности вытащить.
Но ничего. Он это перетерпит и подождёт - ровно столько, сколько надо, и таки добьётся своего. Энри перестанет смотреть на него, как на врага, привыкнет к дому и его хозяину, и уж тогда он своего не упустит и сумеет быть очень убедительным. Главное, чтоб неугомонный Бжестров не крутился под ногами, и не смущал Энейру своим присутствием.
Следуя своему плану, Остен, получив готовое письмо от Энейры ровно за день до намеченного отъезда, не стал его читать. Хотя искушение нарушить поставленный самому себе запрет и было необычайно сильным. Вот только тысячник понимал, что, вскрыв письмо, переступил бы ту грань, которую не следовало нарушать. И совершенно неважно, прознала бы о его поступке Энри, или нет. Он бы всё равно рано или поздно вышел бы боком - в этом тысячник даже не сомневался. А потому спрятал письмо поглубже, и приказал самому себе на время о нём забыть.
Что же до остального, то отъезд прошёл на редкость тихо и без лишних хлопот. Тысячник взял с собою в дорогу лишь одного слугу - в конце концов, достойным сопровождением он мог обзавестись, заехав к тысячнику Лорису. Кроме воинов себе в охрану, Остен сбирался попросить старого приятеля присмотреть за 'Тополями', пока их хозяин будет отбывать повинность в Милесте. Отказа в таком Олдеру не было бы, и он это знал, но всё одно покидал имение с тяжёлым сердцем.
Тяжесть эта никуда не делась за время пути, а, по прибытии в столицу, тревога тысячника ещё и усугубилась. Глядя на готовящийся к затяжному празднованию город, Остен особенно остро чувствовал, что сейчас должен находиться совсем в другом месте и с другими людьми. Вот только вернуться к сыну и Энейре он мог только после того, как князь соизволит его отпустить, а Арвиген пока не нашёл времени даже на то, чтобы принять тысячника.
Олдер не стал гадать, чем вызвана эта задержка - сомнения и неуверенность в любом случае были бы на руку лишь Владыке - а, в ожидании, занялся другими делами. Послал весточку с просьбой о встрече старику Иринду, посетил казармы, и, поговорив с глазу на глаз, с Антаром, погрузился в привычную рутину. Отчёты, назначения, пенсии, довольствие. Свежие лошади и амуниция, жалоба на то, что до сих пор не вызывающий нареканий купец начал выгадывать на добротности сукна и кожи, и прочее, прочее, прочее... Не забыл тысячник и об обещанной пенсии для семьи Морида. Срок, остававшийся до полной выслуги, был ничтожным, так что для приказа хватило стандартных в таких случаях словесных формулировок - к осиротевшей семье не стоило привлекать лишнего и, наверняка, не самого доброго внимания. Тем более, что усилия жрецов так ни к чему и не привели - несмотря на наказание за сплетни о Мэлдине, слухи о проклятом святилище множились в столице с поразительной быстротой...