- Естественно. На её месте я бы тоже их не любил. Но, возможно, она всё же не откажется от встречи с дряхлым стариком, уже одной ногой стоящим в могиле. - На морщинистых губах старого наставника вновь мелькнула улыбка. - Что же касается тебя, Олдер, то не теряй головы. Сейчас ты должен быть ещё более осторожен, чем прежде.
Эта встреча была одним из немногих светлых моментов, скрашивающих пребывание Остена в Милесте. Потому как разговор с двоюродным братом у Олдера совершенно не задался - в доме Дорина он с каждой минутой всё больше ощущал себя чужаком, а под конец визита ещё и схлопотал головную боль, которая прошла лишь во время вечерней службы в храме, на которую тысячник был обязан явиться... Да и сам Дорин... Остен не понимал, откуда у родственника вдруг появилось столь неуёмное хлебосольство и показное дружелюбие, и куда подевался двоюродный брат, которого он знал столько лет. И от этого было до странности горько - словно бы утратив связь с родичем, Остен потерял и что-то своё - далёкое и почти забытое, но от того не менее важное. Что же до всего остального, то торжественные службы в храмах, гуляния на площадях и княжеские приёмы, которые можно было пропустить лишь скоропостижно скончавшись, с каждым днём раздражали Остена всё больше и больше.
В конце концов, Праздник Свечей, а, точнее, его основная часть, должен отмечаться внутри семьи со своими близкими, а не с утратившими всякое понятие меры царедворцами. Поздравить тебя должен собственный ребёнок, а не завитый и разодетый в цвета Арвигена мальчишка на княжеском пиру, которому ты, по заведённому недавно обычаю, ещё и должен вручить позолоченное яблоко! Ещё более нелепые, на взгляд Остена, подарки полагалась вручать допущенным на праздник дочерям сановников и самим царедворцам вкупе с поздравлениями. Крошечные, не больше мизинца, игрушечные птички с жемчужными глазами, выточенные из драгоценного камня фигурки зверей и покрытые тонкой золотой фольгой сладости - всё это тысячник обнаружил в принесённом княжеским слугою ларце, к которому прилагалась очередная записка от князя. В ней Арвиген вначале сетовал на то, что Остен слишком редко бывает на больших приёмах и потому не знает о новой, полюбившейся столичной знати, моде, а после вкратце пояснял правила вручения подарков и их тайный смысл.
Тысячник, прочтя послание, только и мог, что желваками катнуть, но значения безделушек, зная Арвигена, выучил. А потом, на первом же пиру убедился, что царедворцы создали с их помощью целый тайный язык. Теперь, к двусмысленным фразам и взглядам ещё и прилагался предмет со значением, вот только сам князь уже выучил новую моду лучше самих придворных и теперь с лёгкой улыбкой наблюдал за их хитростями.
Олдеру же столичные празднования опротивели после этого ещё больше - относительный покой от суеты и пустоты он обретал только в казармах. Занимаясь привычной рутиной, он ненадолго отстранялся от шума и блеска Милеста, с нетерпением дожидаясь того момента, когда через две недели сможет, наконец, покинуть опостылевшую столицу. Вот только одно неожиданное событие сорвало его с места много раньше назначенного срока.
В тот день тысячник дотемна засиделся за армейской бухгалтерией - цифры отчётов никак не желали сходиться. Ну, а когда Остен всё же нашёл причину ошибки, свечи на его столе прогорели на треть. Потянувшись так, что хрустнули кости, Остен поднялся со своего места и неспешно вышел на плац, но стоило ему взглянуть в усыпанное звездами небо, как он заметил скользнувшую над крышами казарм светлую тень. Один круг, второй, третий...
Смекнув, что видит перед собою одетого в непривычно светлое перо ястреба, тысячник уже было решил, что это одна из упущенных княжескими сокольничими на последней охоте птиц, когда светлая тень неожиданно сложила крылья и рухнула вниз - аккурат в хозяйственные постройки. Мысленно выругавшись, Остен направился к лошадям, но едва переступил порог конюшни, как тут же замер, точно вкопанный. Ведь в непонятно как проникшем в тёмную конюшню луче лунного света аккурат между стойлами перед тысячником стоял никто иной, как Веилен Бражовец. Тот самый эмпат-лаконец, с которым Остен схлестнулся давней зимой среди укрытых глубоким снегом гор.
В этот раз не было ни плаща из птичьих перьев, ни пронзительных ястребиных глаз на человеческом лице - лаконец выглядел так, словно явился к Остену прямо из той памятной битвы. Лёгкая кольчуга, меч у пояса, облепленный снегом плащ, шлем с нащёчниками и тонкой стрелкой- наносником... А ещё - торчащий из груди обломок стрелы, который теперь, естественно, не причинял мертвецу даже малейшего беспокойства.