И то, что Остен теперь так резко отделяет себя от царедворцев, будет для его воинов ещё одним доказательством того, что он свой. И за него следует идти в огонь и в воду. А то, что денег и земель у него поболе, чем у некоторых, стоящих у ступеней трона, Высоких, для ратников совершенно неважно. Он свой - и точка.
А это значит лишь одно, Олдер Остен, уже давно прозванный как врагами, так и своими ратниками Коршуном, стал опасен не только для недругов Амэна, но и для самого Арвигена. Ведь заговорщики, к которым он решит примкнуть, усилятся многократно, обратившись в настоящую угрозу. Да только намёков на измену тысячника пока нет, а просто так казнить одного из лучших своих полководцев - слишком большой риск, потому как заменить его вряд ли кто сможет. Вот только управлять им с годами становится всё труднее, да и после поимки Бжестрова тысячник изменился. Князь не мог сказать, в чём именно, но нутром чувствовал эту перемену, и она ему совершенно не нравилась.
Именно это недовольство и привело старого князя на соколятню. В конце концов, если Остен ему солгал о причине отъезда и своих делах, это будет легко проверить... Вернее, раньше было бы легко, а сейчас даже привычное колдовство отнимало у Арвигена уже не мгновения, а годы жизни, которые он теперь привычно отбирал у других. Но, к сожалению, дряхлеющее тело плохо удерживало в себе чужую жизнь, и князь нередко сравнивал сам себя со старыми мехами для вина, в которые что не влей, а всё без толку. С обидной и горькой правдой жизни Арвигена немного примиряли лишь его ловчие птицы - многие попали к нему ещё неоперенными птицами, провели подле него всю свою жизнь и теперь старели вместе со своим хозяином.
Единственные существа, которые его не предадут! Единственные слуги, что будут с ним до самого конца!
Пройдясь по соколятне, Арвиген решил было вначале взять для будущего чародейства Янтаря, но потом решил поберечь одряхлевшую птицу, и выбрал крупного ястреба с говорящей кличкой Разбойник. После чего, посадив птицу на перчатку, вернулся в свои покои.
Охрана осталась у дверей, а вышколенные слуги, повинуясь короткому приказу князя, быстро подготовили всё необходимое и тоже удалились. С Арвигеном остался лишь немой Орхад. Когда-то князь сам лишил тогда ещё молодого Чующего как речи, так и собственной воли, и с тех пор у него не было более послушного орудия, ведь Орхаду можно было даже не отдавать приказы вслух. Он всё понимал без слов, и жил лишь тем и для того, чтобы улавливать и исполнять малейшие пожелания Арвигена.
Вот и сейчас он, ещё до того, как Владыка сделал ленивый жест рукой, уже наполнил кубок подогретым вином и поднёс его князю, а потом помог своему хозяину сесть в кресло и старательно укутал его ноги тёплым покрывалом из нежнейшей козьей шерсти. Ну, а когда Арвиген удовлетворил жажду, немой слуга поднёс хозяину оставленного пережидать на насесте людскую суету ястреба.
Князь посадил птицу на руку и начал бережно оглаживать ей перья. Постепенно под рукою хозяина беспокойный вначале ястреб притих, но как только птица успокоилась, из груди Арвигена выскользнуло тонкое и гибкое, словно бы сотканное из тумана щупальце, окончание которого беззвучно вошло прямо в грудь ястреба.
Птица вздрогнула и замерла на руке князя, словно окаменелая, а её пронзительные глаза заволокла мутная серая пелена. Арвиген тоже застыл, словно немое изваяние - зрачки его глаз сузились, а на внезапно побелевшей коже проявились глубокие морщины. И лишь протянувшееся между ним и ястребом щупальце не только пульсировало, но даже как будто подрагивало от напряжения. Эдакий колдовской, мерзкий червь, самым противоестественным образом связавший воедино два существа!
На некоторое время всё в покоях князя застыло в неверном и хрупком равновесии - даже время словно бы замедлилось, обретя вдруг и вязкость, и плотность, но потом из глаз птицы исчезла серая пелена, а туманное щупальце беззвучно втянулось в грудь тяжело дышащего князя. Немой Орхад тут же подскочил к креслу и, приняв из рук Арвигена ястреба, немедля понёс его к окну. Распахнул тяжёлые рамы и, выпустив птицу, тут же затворил их, чтобы вернуться к князю. Тот же, в свою очередь, откинулся на спинку кресла, запрокинув голову назад - его губы растянулись в хищном оскале, а глаза казались совершенно остекленевшими. Со стороны могло бы показаться, что в кресле сидит самый настоящий мертвец, но Орхад, конечно, не думал об этом. Встав на колени возле своего повелителя, он осторожно взял руку князя и приложил её ладонью к своей груди, дабы Арвиген всегда имел доступ к запасу чужих жизненных сил. Но князь, похоже, даже не ощутил этого, ведь в это мгновение перед его глазами раскинулось лишь одно бескрайнее и тяжёлое, укрытое зимними тучами небо...