Он попытался мягко поцеловать её, оцарапнул всё-таки пробивающейся щетиной, подтолкнул незаметно к широкому креслу, — и оба упали в него. Неторопливые, хоть и грубоватые поцелуи, волнение, обжигающие касания к её обнаженной коже. Струпьяра заводило, как она замирает послушно в его руках, неуловимая и возвышенная, вся где-то там, куда ему и путь-то заказан.
— Не бойся, не укушу...
Угадал её мысли — и она смущенно улыбнулась.
Близость была, как обычно, короткой и горячей.
После хотелось, конечно, встать под душ, а ещё лучше — лечь вдвоем в ванную, но единственное, что вышло у неё устроить в этом домике — низкий душевой поддон со временным водопроводом. И Струпьяра было туда лишний раз не загнать, он и с дежурства-то норовил плюхнуться на постель во всей одежде, не раздевшись и не умывшись.
Гермиона усмехнулась. Забавно обошлась с ней судьба: теперь жилище её напоминает Нору Молли Уизли — ту самую, к которой она всегда испытывала некоторое сожаление и брезгливость. Такой же покосившийся деревянный дом с покрытой мхом крышей, бедная обстановка, вечные хлопоты по хозяйству — и, надо признать, у Молли в отличие от неё был какой-никакой уют. Не то, здесь: Гермиона всегда презирала эти связанные крючком салфетки с розами и полосатые половики из старых тряпок... Она осмотрела их берлогу критическим взглядом. Вот занавески бы точно не помешали — пусть никто не видит, чем они тут занимаются (тем более, что со Струпьяра сталось бы заняться этим самым где угодно — хоть на кухонном столе).
Он неслышно прошел на кухню и прижал её к себе снова, носом втягивая по привычке запах её волос.
— Так что там написано, детка, в этой бумаге из министерства?
— Там приказ о переводе меня в Хогвартс в качестве преподавателя маггловедения. Нам с тобой везёт!
Она готова была подпрыгнуть от радости, но он, похоже, не разделял её энтузиазма.
— Правда? Но... Как же мы...
— Мы останемся здесь, не волнуйся!
— Это славно, но я хотел сказать о другом. Значит, ты не будешь говорить, что ты... Что мы вместе?
— Почему? Скабиор! Как ты мог так подумать!
— Но ежегодный бал! На нем надо быть со своей парой, а оборотню в замок вход заказан.
— Тогда я тоже не пойду на него.
— Правда? — спросил он снова, точно такая мысль и в голову не могла ему прийти.
— Да.
Они снова мягко поцеловались.
Но вышло не совсем так.
Нет, сперва, конечно, всё текло своим чередом: Гермиона поднималась рано, вставала и уже в семь утра, одетая с иголочки и причесанная, отправлялась в школу, где хоть и обещали ей сперва одно только маггловедение, но постепенно, видя расторопность и сообразительность, переложили и сотню других обязанностей. Работа была скучная и рутинная, и одни лишь дети скрашивали её; она старалась дать им всё, что знает, и что могло пригодиться, а те платили привязанностью и любовью, исключая, конечно, заносчивых и надменных отпрысков аристократических семейств. Вечером, возвращаясь вымотанной и уставшей, приходилось вставать за плиту и готовить на двоих, и здесь её поджидало открытие: несмотря на то, что их было двое, это вовсе не значило, что готовить требовалось в два раза больше. Нет! В четыре, а то и в пять, поскольку голодного оборотня не удовлетворило бы полфунта вареной капусты, как её. После, конечно, ждала стирка — как вы понимаете, после погонь по лесам и подворотням одежда оборотня редко была чистой. Нет, справедливее будет сказать, что она вообще никогда чистой не была, и Струпьяр не раз великодушно предлагал ей бросить это неблагодарное занятие:
— Ходил же я как-то до тебя десять лет так, думаешь, стирал, что ли? — и он захохотал, но Гермиона всё же твердо сказала себе, что не даст ему потерять человеческий облик полностью, а значит, корыто с грязной водой поджидало её в занавешенном закутке, который они выделили под уборную и прачечную.