Сперва Гермионе казалось, что такой большой прибор разорвет её, то теперь ощущение переполненности и болезненного трения захватило так, что хотелось, чтобы оно длилось и длилось как можно дольше, не прекращаясь, — и Скабиор, судя по его разгоряченному лицу, хотел того же. Он то замедлял темп ненадолго, то ускорял, то приотпускал её, позволяя расслабленно лечь, то с силой заставлял вжаться в себя, удерживая на весу. В один момент он сам лег сверху, прижавшись всем телом, толкнулся последний раз, — и она почувствовала, как разливается внутри горячее семя. Захотелось вдруг почему-то зарыдать от всей этой боли, от унижения, от собственной слабости, от того, что изменила сейчас Рону, хоть и не хотела, но так и не смогла сопротивляться магнетизму оборотня до конца... На её счастье, оборотень глубоко вздохнул, прижался к ней последний раз и отстранился. Поднялся с постели, подошел к окну, опираясь на подоконник и устремил взгляд вдаль, и, кажется, ему было абсолютно всё равно, уйдет ли она сейчас или останется.
Она сжалась, вздрагивая и стараясь больше не выдать себя ни единым всхлипом, и слёзы все лились в беззвучных рыданиях. Ничего, сейчас она сожмет зубы, заставит себя подняться, нашарит его палочку на кровати — и убьет его: быстро, одним махом...
Но его слух оказался лучше, чем можно было ожидать, и Гермиона слышала, как он тревожно обернулся.
— Что случилось?
Постель скрипнула от его веса. На плечо ей легла его горячая рука. Оборотень молчал.
— Теперь вы довольны? Добились, чего хотели.
— Мне кажется, тебе тоже удалось ощутить определенное удовольствие от нашей близости, а? Разве нет?
Он взял её за подбородок, вынуждая повернуться к себе и посмотреть в глаза.
— Не трогайте меня. Я всего лишь грязная подстилка для вас, разве нет? О чём волноваться?
— Нет, — ответил он, помолчав.
В его словах заключалась, как ни странно, большая доля правды, а никак не желание утешить девушку, стараясь не уязвлять её гордость. Во-первых, он давно знал её и запомнил ещё в ту давнюю пору, когда вместе с другими егерями выслеживал следы мальчишки Поттера в лесу, и успел заметить, что если эти глупые дети и не попались до сих пор в их лапы, то исключительно благодаря этой хорошенькой маленькой грязнокровке, которая соображала лучше обоих парней. Во-вторых, каким бы грязным и омерзительным он не казался ей, ему свойственно было всё же тянуться к тому, что, как говорил Гёте, "влечет нас ввысь", — и если Фенрира или Тёмного Лорда Скабиор побаивался, то сообразительная девчонка его забавляла и занимала, а главное — до неё можно было добраться совершенно безболезненно и безо всяких последствий для себя. Кроме, может, её ненависти, но Скабиор и не рассчитывал на любовь.
— Я ведь для тебя тоже всего лишь немытый оборотень, и никогда не стану ничем другим, правда, прелесть моя? Могу лечь рядом с тобой и точно так же зарыдать: "Ах, моя красотка никогда меня не полюбит!" — и он расхохотался, но смех был словно сквозь слёзы.
Гермиона нахмурилась, не понимая, дурачится он или и впрямь пытается замаскировать за легкомысленностью настоящую обиду, и наконец произнесла:
— Вас, в конце концов, никто не заставлял служить Волдеморту и мучить других. И пока это так, вас в моих глазах ничего не изменит.
Но она лукавила. Звериное обаяние его притягивало, и заставлять себя забыть о нём и не вспоминать было сродни приказу не думать о белом слоне: только прикажи себе и начнешь, как назло, возвращаться мыслями к одному и тому же. Тем неприятнее была эта захваченность, что рассудком Гермиона понимала все дурные стороны его характера, понимала, что он груб, не слишком умен, довольно-таки подл, и прочее, и прочее...
Скабиор отозвался глухо, ушедшим в себя голосом и, надо думать, искренне:
— Грязный оборотень не пара умненькой девочке, перед которой все пути были ещё недавно открыты, да? Ты говоришь "Никто не заставлял" — а какой у меня был выбор? Неужели ты считаешь, что я бросил школу по своей воле и стал оборотнем? Вообрази себе, нет! Если хочешь знать, я учился в Хогвартсе, как и ты. До третьего курса, по крайней мере. Знаниями не блистал, но и хуже всех не был; честно, уже не помню. А затем всё пошло прахом в один миг — едва мне минуло тринадцать, меня укусил оборотень. Слабо, конечно. Была даже надежда, что укус не подействует... Но мне не повезло. Родители не успели дать противоядие, и очень скоро путь в школу был мне заказан.
— Они выгнали вас?
— Ну, не прямо сразу. Я начал учиться хуже, бессонные ночи поначалу выматывали меня до безумия. Я пил зелье — оно помогало слабо и плохо действовало на здоровье. В конце третьего года учителя намекнули, что лучше не возвращаться. Ссылались на то, что я опасен для других учеников, сам могу укусить их... Это было правдой, — и он улыбнулся, облизываясь и точно вспоминая какие-то жестокие развлечения из школьной жизни, надо думать, точно те же, что были у Сириуса Блэка и Ремуса Люпина.
— Ох. А родители что сказали? — поинтересовалась Гермиона.
— Родители? — он фыркнул. — Они очень скоро забыли о моем существовании. Да я и сам не хочу о них вспоминать.
— Что? Что вы говорите такое! Как это?
— Как это? Милая, тебе приходилось видеть семейное древо Блэков? Ты должна помнить его, если память хорошая. Так вот, скажи: видела ты на нем хоть одного оборотня или сквиба?
— Нет... Они стёрты.
— Верно. Их нет. Они вымараны с фамильного древа. Сын-оборотень, а не благопристойный министерский служащий: какой позор! Как можно такое стерпеть! — с сарказмом заметил он.
— Но... Но как же они могли...
— Нет, меня не выгнали на улицу. И даже наоборот: отец начал запирать меня и не давал даже выходить из своей комнаты — так что очень скоро я сбежал от них сам. Спросишь, что дальше? Бросил пить лекарство, сбежал в лес, и очень скоро в волчьем облике я стал охотник хоть куда: захочешь есть, так выучишься всему. Я встретил там стаю Фенрира, а тот уже познакомил меня с Лордом Волдемортом. Мне, знаешь ли, и самому не хотелось оставаться лесным волком. Я всё же помнил всё, что учил, и считал себя волшебником, и Лорд угадал мои желания. Предложил мне стать егерем. Дал задание выслеживать тебя...