То, что Скабиор рассказал ей, бередило душу, хоть она и пообещала себе никогда не придавать значения тому, что произошло. "Насилие, это было насилие! Не забывай, что он сделал с тобой! — твердила она себе. — Не вздумай его жалеть, слышишь!" — но она, конечно, не была вольна изменить ход своих мыслей и уж тем более не могла заставить себя думать о нем как о законченном мерзавце. Слабость её заключалась в том, что, увидев однажды угнетенных, она не могла более воспринимать их трезво со всеми недостатками, словно сквозь призму страдания все дурное оборачивалось добрым. И Гермионе мгновенно представилось, как же плохо пришлось тому, кого вышвырнули из дома по той лишь причине, что он случайно перенёс укус оборотня и сам им стал. Вспомнился сразу Ремус Люпин, вечно бедно и грязно одетый, гордо сказанное о нем "первый оборотень, окончивший школу", и очень скоро она готова была кипеть от возмущения. Маги с их снобским отношением к оборотням показались самой несправедливо узурпировавшей власть над другими группой, и доброе её сердце не давало забыть о рассказе Скабиора, хоть она и убеждала себя, что изнасилование нельзя оправдать угнетаемым положением того, кто совершил его. "Но почему тогда ты смирилась с тем, что он делал с тобой, и лежала тихо там, где нужно было бы бороться за себя?" — так спрашивала она себя и не находила ответа. Или не хотела его осознавать.
С тех пор девушка осталась при кухне, и негласно на ней, как на лани Цезаря, словно бы лежало предостережение: "Не тронь меня, ибо я принадлежу ему", — по крайней мере, более никто не пытался избить её или домогаться, хотя грязных намеков, сказанных за спиной, становилось всё больше. Хотя в меру своих слабых сил она помогала прочим заключённым, относя им еду или помогая спрятаться у себя в те дни, когда вся шайка, что присматривала за ними, обращалась в волков, что рыскали по лагерю в поисках новой жертвы и бросались на каждого, кто смел высунуть нос из сарая для заключенных. Эти дни проходили в ужасе и страхе. Гермиону волки не трогали, но она все равно запирала двери и часто слышала, что кто-то скребся и царапал их снаружи. Крупный серый с бурым оттенком вожак волков, должно быть, защитил бы ее от укусов других, но выходить всё-таки не стоило. И положение это было, конечно, невыносимо. Её негласный покровитель стал при всех подчёркнуто обходителен и держался будто бы поодаль, но это лишь ещё сильнее подогревало фантазию тех, кто распространял о том, что они — любовники. Лучше бы те, кто занимался этим, искали способ сбежать или вместе выступить против надсмотрщиков, тем более, что происходящее становилось всё больше похожим на дурной сон. Рядом с пустой площадью в центре лагеря возвели небольшое белое здание, как его называли, "лабораторию", куда регулярно водили всех грязнокровок, — кроме неё, разумеется, и пытливому уму девушки оставалось лишь гадать, что творят там с нечистокровными магами; ходили слухи, что Волдеморт изучает причины зарождения магических способностей и ищет их, препарируя магов и маглов и выискивая те свойства, что отличали их, делая это, конечно, самыми жестокими методами, и многих из тех, кого привезли в начале сюда, Гермиона уже давно не видела. Одним вечером она решилась сама заговорить со Струпьяром и спросить о главной волнующей ее вещи — о том, чтобы сохранить жизнь заключенных. Остановилась возле него, не в силах решиться и сказать главное, постояла, смотря на лениво облокотившегося на спинку высокого кресла оборотня, который, кажется, полностью был поглощён наблюдением за своими подчиненными, жадно ужинавшими чуть поодаль.