В ванной, рассматривая перед зеркалом скулу, украшенную тремя кровоточащими ссадинами, он попытался восстановить в памяти все, что случилось на лестнице. Вот он выходит, касается перил, делает шаг… Что дальше? Было ли там какое-то препятствие, которое заставило его оступиться и упасть? Или он просто неудачно поставил ногу и она соскользнула со ступеньки? Ведь выпил он все же немало, вот и стал неуклюжим, как медведь. Но зачем они выключили свет? В темноте любой на его месте мог бы свалиться с лестницы!
Смазав царапины на лице и руках йодом, Кирилл посидел еще немного на краю ванны, выкурил сигарету и отправился спать. Свет на первом этаже теперь горел, и, дойдя до верхней ступеньки, он наклонился, надеясь увидеть обрывки веревки или суровой нитки. Но там ничего не было. Почудилось? Чего только не почудится человеку, хорошо повеселившемуся в гостях у друга!
Всю ночь его мучили кошмары. Снились темные коридоры, лестницы со сломанными ступенями, уходившие вниз, куда-то глубоко под землю, в глухие и мрачные подвалы. Он спускался туда и бродил по этим лабиринтам, а потом снова набредал на лестницу, ведущую вниз, еще глубже.
Когда солнце робко заглянуло в окно и разбудило его, Кирилл обрадовался. Слава богу, кончилась эта бесконечная ночь, наполненная духотой и неприятными сновидениями.
Он посмотрел на часы. Было всего семь. Рядом, положив щеку на красивую загорелую руку, спала Оксана. Она пошевелила по-детски пухлыми губами, и Кирилл наклонился, надеясь что-нибудь услышать. Зачем он это сделал? Он и сам не знал. Но губы жены больше не двигались. Не открывая глаз и не просыпаясь, она перевернулась на другой бок.
Кирилл встал, тихонько оделся и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собою дверь. На первом этаже все еще горел свет, но было и так светло от солнечных лучей, падающих из широкого окна. Мысль о вчерашнем глупейшем приключении, поставившем на уши весь дом, не давала покоя. Рябинкин опустился на колени и склонил голову, пытаясь увидеть если не обрывки веревки, то хоть след от нее на деревянной балясине или гвоздь, к которому она была привязана. Но никаких гвоздей и иных следов не заметил, зато услышал голос Олега:
— Ты чего это там ползаешь, Кирилл Васильич? Потерял чего?
— Потерял, — охотно согласился Рябинкин, поднимаясь с колен и хлопая себя по карману брюк. — Ключи от машины где-то вывалились. В комнате нет. Пойду во дворе поищу. Тебе, случайно, нигде не попадались?
— Нет, — отрезал Олег. — Не попадались. Пойду помогу Наташе с завтраком.
Кирилл вышел на улицу, побродил по двору, делая вид, что ищет ключи, потом вернулся в дом и отправился в ванную умываться.
Вечером супруги опять повздорили. Зачинщицей ссоры стала Оксана. Сначала ей не понравилась музыка, которую Кирилл слушал, а когда он, не говоря ни слова, музыку выключил, она начала жаловаться на невнимание с его стороны. Рябинкин, у которого ныла сломанная когда-то нога и весь день болела голова, спросил:
— Не понимаю, чего ты от меня хочешь, Ксюша? На море я тебя свозил…
— На море! — скривила она губы. — Другие вон в Испанию едут! И не на десять дней, а на месяц хотя бы!
— На следующий год поедем в Испанию. Месяца, правда, не обещаю, но на две недели уж точно съездим. А может, даже этой осенью. Или на Новый год. Смотря как дела пойдут в магазинах. Потерпи немного. Не могу же я взвалить все на Олега, чтобы возить тебя по курортам. — Он с трудом сдерживал раздражение. — На мне фирма…
— Фирма, дела! Только и слышишь про дела!
— Между прочим, если бы не фирма, на что бы ты покупала все свои тряпки-шубки? И потом, вспомни, ты сама говорила, что хочешь другую машину!
Лучше бы он молчал! Оксана вдруг зарыдала в голос, стала кричать, что он попрекает ее каждым куском. Кирилл попытался успокоить ее, хотел даже извиниться, но потом вдруг разозлился и подумал: «А почему, собственно, я должен извиняться? Она сама затеяла эту свару, хотя должна отлично понимать, что все блага с неба не упали, а появились лишь в результате моей упорной трудовой деятельности».
Чувствуя, как в нем закипает гнев, Рябинкин решил уйти от дальнейших разбирательств, понимая, что добром это не кончится. Он молча развернулся и пошел к себе в кабинет.
Но Оксану, видимо, его бегство не устраивало. Она резко распахнула дверь в комнату и, захлебываясь слезами, принялась обвинять его в грубости, жадности, бессердечии и в прочих смертных грехах. А когда Кирилл, не сдержавшись, обозвал ее идиоткой и психически неуравновешенной личностью, отравившей ему жизнь, она внезапно замолчала и через минуту совершенно спокойным голосом изрекла: