— Это ничего не меняет. — Ставр дышал глубоко и размеренно. Он знал великое множество дыхательных упражнений, способствующих успокоению. Только до этого их как-то не приходилось применять. Его жизнь была скучной, как стриптизёрша на пенсии. Никаких эмоций. Тем более таких — разъедающих душу в своей ненависти.
— Не меняет?! Тогда оставь в покое мой бизнес! Я годами его строил! Годами! Ни одна баба в мире не стоит того…
Бауман заткнулся мгновенно. Точнее, кулак Ставра его заставил замолчать. Он успел нанести еще несколько быстрых, жестоких ударов на поражение, прежде чем его скрутила охрана мрази. Но со скрученными руками Ставший оставался недолго. В их разборки неожиданно вмешались люди Аверина. Ситуация накалилась до предела.
— Ты что, шакалёнок, себе позволяешь? — зашипел Любин отец в сторону бывшего зятя. — У тебя хватает совести попадаться нам на глаза?
— Да послушайте вы меня! Оба!
— Нет, это ты послушай! Убирайся. Пока еще можешь уйти на своих двоих. Просто убирайся.
— Вы выкидываете меня из бизнеса!
— Это намного лучше, чем пуля в голове, — оскалился Ставр.
— Да в чем я, мать вашу, виноват?! Я и пальцем Любу не тронул! И не готов нести ответственность за то, чего не делал!
— Если бы у меня были хоть малейшие сомнения в том, что ты не отдавал приказа на ее устранение, ты бы уже покоился в сырой земле, — тихо, но оттого не менее зловеще проговорил Ставр. — И твои обезьяны, — резкий кивок в сторону застывших телохранителей, — тебе бы ничем не помогли.
Бауман сжался. Он вообще выглядел жалко. Юшка текла из носа, губы были разбиты. Где-то к середине разговора он растерял всю свою надменность и самоуверенность. Понял, что попал в ситуацию, из которой не было выхода. Ошибся, не соизмерив силы противника.
— Я не хотел обидеть Любу. — Понимая, что со Ставром разговаривать бесполезно, Бауман обратился к бывшему тестю. — Я бы никогда ее не обидел.
— Ты обижал ее все десять лет вашей совместной жизни. Уходи, Саша. Здесь тебе не рады.
— Мой бизнес… Оставьте хоть что-то.
— Ставший вправе делать все, что посчитает нужным. Я за тебя просить не буду, — отрезал Аверин и отвернулся. Ставр тоже посчитал разговор оконченным. Обтер разбитые костяшки о штаны и пошел к машине. Он так и не успел выпить таблетки, и боль грозила вырваться из-под контроля. Мужчина практически дошёл до цели, когда в глазах потемнело. Он попытался удержаться на ногах, ухватиться за что-нибудь, выстоять. Но боль была беспощадной. Последнее, что он запомнил — бегущие к нему люди Аверина.
В себя Ставр пришел спустя пару часов. Поднял веки, уставился на воткнутую в вену иглу. Опять сплоховал, опять дал слабину… Прислушался к себе. Боль была, но уже не такая острая. Наверное, ему вкололи обезболивающее. Скользнул взглядом по стенам палаты. Знакомой до боли палаты. Резко повернул голову и натолкнулся на Любин испуганный взгляд:
— Ты вернулся, — прошептала она, не замечая, как по щекам водопадом хлынули слезы.
— Не плачь.
— Не буду. Почему ты не говорил мне, что болен?
— Я не болен. Все нормально, Люб, правда.
— Я вижу, — влажно всхлипнула она. — Пожалуйста, никогда ничего от меня не скрывай. Пожалуйста, Ставр. Твое здоровье не менее ценное, чем мое, понимаешь? Я ведь не смогу жить без тебя! Не смогу дышать…
— Хорошо. Обещаю. Только не плачь.
— Тебе нужно пройти полное обследование.
Ставр нахмурился, но все же кивнул. Пройдет. Если это избавит Любу от слез.
— Спасибо. — И снова слезы. — Но перед этим я хотела тебя попросить…
— Все, что угодно.
— Оставь в покое Сашу.
— Никогда!
— Т-ссс… Не сердись. — Глупая! Разве он мог на нее сердиться?! Разве хоть когда-нибудь такое бывало?! — Пожалуйста, любимый. Не трогай его, не бери грех на душу. Не накапливай в себе эту разрушительную энергию. Отпусти. Прости его, как я простила. Болезнь — это непрощение, помнишь? Я не хочу, не смогу… если с тобой что-то случится. Пожалуйста, Ставр, ради нас, прости.
Он смотрел на жену долго. Не показывая даже взглядом, какой бой вел в этот самый момент с собственными демонами, и как отчаянно искал компромиссы. Все мужское в нем восставало против Любиной идеи. Последнее время Ставр жил только одним — желанием отомстить. И отказаться от идеи мести теперь, когда для ее осуществления уже все было готово, и оставалось только дать команду «фас» — было тяжело. С другой стороны, он физически не мог отказать жене хоть в чем-то. Простить Баумана, и отпустить ситуацию? Что ж, если их счастье зависит от этого… Он попробует. Если непрощение — это болезнь, то, возможно, прощение — панацея?