— Ну, разумеется, я бы хотела, чтобы мой отзыв был опубликован анонимно и без возможности вычислить меня по номеру дальфона и прочим сетевым привязкам.
— Хорошо, а если, скажем, твои личные данные будут переданы только сотрудникам некой комиссии, которая будет заниматься решением проблем, возникших в нашей Академии? И только с тем условием, чтобы они могли подробнее расспросить тебя о сути дела и убедиться, что ты не преувеличиваешь и не пытаешься никого очернить на ровном месте?
— А у меня есть гарантия, что в этой комиссии не окажется кто-нибудь из тех преподавателей, что имеют на меня зуб? Тех, кто будет обижен тем, что я выношу сор из избы?
— Личная гарантия владельца того ресурса, где будет выложен твой анонимный отзыв, годится?
— Смотря насколько я буду доверять этому человеку.
— Мне бы ты доверилась?
Долгая пауза. Красноречивая пауза. Но в конце концов Милана подняла глаза и ответила.
— Да. Тебе бы доверилась. Хотя до сих пор не уверена, что была бы права. Ты всего лишь первокурсник, которого в любой момент могут выставить вон. Поставят тебе двойки, даже не слушая ответа. Просто потому, что сверху придет соответствующее распоряжение. И ты ничего не докажешь. Знаешь, как часто камеры в наших аудиториях внезапно перестают работать во время экзаменов? Это уже никого не удивляет даже.
— Смотри, а если сделаем такую схему. Я владелец этой жалобной доски. И я — не аноним, что важно. Помимо того, что я описываю, с чем лично столкнулся в стенах Академии, я вывешиваю анонимные отзывы других студентов. И делаю это на следующих условиях: если кто-то из членов условной комиссии по расследованию хочет повстречаться и поговорить, к примеру, с автором анонимной жалобы номер двенадцать, я сначала связываюсь с автором этой самой жалобы, сообщаю, кто именно желал бы с ним пообщаться, а дальше либо да, либо нет. Либо я под свою ответственность стыкую его с членами комиссии, либо оставляю их просьбу о личной встречи без ответа. И данные автора жалобы номер двенадцать им ни при каких условиях не раскрываю, раз он этого не хочет.
— Что-то в этом есть, — протянула Сонцова. — Но… повторюсь: ты — первокурсник. И у тебя не так много авторитета среди прочих студентов. Это данность, против которой сложно возразить. Вот и подумай: поверит ли пятикурсник первокурснику? Или сочтет, что тот сольет его при первой же возможности, лишь бы ему самому пошли навстречу в его конкретной просьбе?
— То есть вопрос стоит так: не разменяю ли я имена потенциальных бунтовщиков и прочих недовольных на поблажки со стороны Академии?
— Именно. Прости, если я тебя обидела, — Милана увидела, как изменилось мое лицо. — Но этот страх прямо на поверхности лежит. И если не придумать, что с ним делать, к тебе просто никто не обратится. Все предпочтут отсидеться и не раскрывать свои имена на непонятном ресурсе во славу не пойми кого. Еще раз прости, что зацепила.
— Тебе не за что извиняться, — мягко, но решительно ответил я Сонцовой. — Ты высказала весьма верную мысль. И выходит так, что всё упирается в гарантии, которые я могу дать желающим получить анонимную трибуну на моем ресурсе. А что у меня есть? Честное слово графа? Обещание неких денежных репараций в случае нарушения мною слова?
— Про деньги лучше даже не упоминай вовсе, а то сразу же найдется масса фальшивых жалобщиков, желающих тебя нагреть, — предупредила Милана.
Тут нас прервали, потому что прибыл курьер из «Пижонов». Очень своевременно, надо отметить. И как же хорошо, что я не скромничал и сделал заказ еще и в расчете на плотный завтрак. А это означает, что мы вполне можем поужинать с моей прекрасной соседкой, и она не будет смущена, глядя на скромно накрытый стол и подозревая, что навязалась и объела меня.
Мы споро в четыре руки расставили принесенную снедь, я добыл из холодильника очередную трехлитровую банку с коктейлем из овощей и трав от своего любимого бармена. В общем, лепота!
За столом молчали, обмениваясь лишь короткими мыслями относительно вкуса блюд. Но это не мешало мне напряженно раздумывать над тем, что сказала Милана. Она была права: уровень моего авторитета внутри Академии пока что не слишком высок. И это жирный минус. Но при этом я считал, что схема, где всё замыкается на меня, и только я владею личными данными доверившихся мне людей, вполне рабочая. Вплоть до того, что я могу из принципа ничего не записывать во время наших встреч, якобы полагаясь на свою отличную память, имя которой, как можно предположить, Филин. А нет записей — нет возможностей их каким-то образом выкрасть и использовать помимо моего прямого разрешения.