— Ай молодца! — одобрил Семеныч. — Хвалю! Так оно и было. Включая общение Горшкова и Ноября. Вот прямо завидки профессиональные берут, на тебя глядючи!
— Тогда рассказывай, чем Евгений Сидорович пригрозил отцу. Вот этот момент, сам понимаешь, я вычислить не смог. А мне интересно.
— Ноги вырвать, если коротко. Они, видишь ли, обсуждали возможность переселения душ сугубо теоретически. Кроме того, Евгений Сидорович — примерный семьянин, бастардов на стороне не плодит. А тут сразу двойной удар по его моральным устоям случился. Вот он и разгневался.
— А с ним что будет? Он же вроде тоже скрывал ото всех свой дар менталиста. Ай-ай-ай.
— Ничего не будет. Для всех Евгений Сидорович — уважаемый преподаватель некромантии. Своим вторым даром не пользуется, а уж тем более им не злоупотребляет. О Горшкове, кстати, в особом отделе давно знали, он секрета из своих даров не делал. Проверку прошел, на учет встал, но поскольку он сразу по некромантской стезе развивался, а ментальный дар у него официально был признан средненьким, то и никаких вопросов к себе не вызывал.
— Но ведь он, получается, тоже в курсе методики переселения душ.
— Ну и я в курсе, дальше-то что? — вздохнул дедуля. — Горшков теперь тем более о ней молчать станет, потому как опыт Изюмова его до глубины души возмутил. Одно дело теоретические выкладки, и совершенно другое — убийство собственного ребенка ради продолжения своего существования, синдром Кроноса.
— А что, такой есть? — озадаченно поинтересовался я.
— Понятия не имею, в крайнем случае можешь считать это моим личным термином, — фыркнул Семеныч. — Папаша Зевса детей своих изничтожал с особым цинизмом и в товарных количествах, прямо вылитый мой зять.
Мы на некоторое время замолчали, чинно допивая оставшийся кофе. Убедившись, что моя чашка опустела, я отставил ее в сторону и произнес:
— М-да, чем больше я на вас гляжу, тем сильнее убеждаюсь, что особисты — народ добрый и мирный. Того, кто к ним в лапы попадет, потрясут-потрясут, да на место вернут. Видать, место в застенках еще заслужить надо.
— А ты не ерничай, шалопай! — Игорь Семенович поднялся, чтобы сварить очередной транш кофе себе и мне. — Какой нам смысл людям всю жизнь наперекосяк ломать?
— Даже Изюмову? Убийце минимум двух человек?
— Даже ему, — тяжело вздохнул дед. — Поначалу я прямо в ярости был. Это еще когда он в личине Ноября Косыгина ходил. Я прямо так себе и представлял, как поймаю его и… А потом остыл. Не сразу, нет. Но остыл. И поверь, я реально до сих пор жалею, что в свое время не влез в его мозги и не отвадил от Оксаны. Но… если так посмотреть, тогда бы и с тобой не познакомился. Николай, кстати, подтвердил, что сразу же заподозрил, что в тело его сына вселилась чужая душа, но потом решил, что ему померещилось.
— А что вообще в тот вечер произошло, когда я в ваш мир попал? В моем-то всё понятно: убыл из числа живых по причине повышенной нашпигованности тела свинцом. Переход если и был, я его не запомнил. Для меня вот как глаз моргает. Хлоп — я еще там, лежу на ступенях, умираю. Хлоп — я уже в лаборатории Изюмова в чужом теле и ничего понять не могу, думая, что это предсмертные галлюцинации. Поэтому рассказ, что же на самом деле имело место быть, был бы нелишним.