Я промолчал, выжидая.
— Есть! — сам себе подтвердил Репейников. И независимо от того, на кого ты работаешь, наверняка имеешь контакты с «ментовкой»… В таком деле это неизбежно!
Логически мыслит, мерзавец.
— Поэтому постараюсь развеять ваши подозрения.
Слово «ваши» он подчеркнул.
— Но можешь передать друзьям в погонах, что под запись я никогда ничего не повторю и буду наотрез отказываться даже от самого факта сегодняшнего разговора с тобой. И еще условие: я тебя обыщу — маленькие диктофончики сейчас в моде.
— Держись скромнее!
— Тогда, увы, замолкаю.
Он скрестил руки на груди и отвернулся.
— Черт с тобой!
Диктофона не было, а послушать Репейникова не мешало.
Его пальцы сноровисто пробежали по одежде, посетили все мои карманы, после чего бизнесмен удовлетворенно заметил:
— Очень хорошо… Начнем! — он поудобнее развалился в кресле, предложив мне место напротив. — Рано или поздно вы докопаетесь, что банк Виктора отмывал деньги… э… некоторых деловых кругов столицы. Заправлял всем здесь, понятно, Носов. Других имен не знаю, да и знал бы — не сказал. Наличные доставляли Виктору прямо из Москвы, но механизмом не интересовался: меньше знаешь — крепче спишь. Золотое правило! Я снабжал наличкой местных, они ее прокручивали и возвращали на свои банковские счета. Моей руки нет ни на одном официальном документе…
Репейников достал пачку «Кэмела», предложил мне, но получив отказ, закурил один.
— Мы в курсе, в общих чертах, — не упустил поддеть я, тоже выделив «мы».
— Молодцы! Но мне-то плевать: против меня нет никаких доказательств, а люди, которые брали деньги, под пытками не проговорятся — какой дурак станет сам себе готовить тюремные нары. Понятно? — Он вещал так убежденно, что поневоле верилось. — Я и на процентах заработал неплохо. Вот это все, — он постучал пальцем по крышке столика, — оттуда! И, опять же, свидетельствовать против меня может только Ванда, что исключено!
Зеленская, легкая на помине, принесла две чашечки из слоновой кости, поставила на стол и тихо удалилась.
— Рискну предложить рюмочку!
Репейников воспользовался моим молчаливым согласием, подошел к бару-холодильнику и зазвенел бутылками.
— Коньяк? Виски? Ром?
— Коньяк, — выбрал я.
— А я больше люблю ром.
Выпили мы не чокаясь.
— Чудный кофе, правда?
Напиток и на запах, и на вкус оказался и впрямь великолепным, чего не скажешь о коньяке.
— Как ты понимаешь, ссориться с Носовым и перерезать самому себе золотую жилу — глупо, — продолжил рассуждения Репейников. — Деньги мне сейчас нужны как никогда! Его смерть для меня не катастрофа, но событие неприятное: надо снова крутиться, искать выгодные сделки… Москвичи со мной работать не будут, и руководство банком мне не потянуть. Да и подставляться не хочу.
— Красиво излагаешь. К чему же маскарад?
— Дань актерской молодости, — рассмеялся Репейников. — Это не умирает, поверь… Вот и репетировал по вторникам и пятницам!
— А если серьезно?
— Для конкурентов и компетентных органов. Не стремился афишировать наши деловые и… — он запнулся и отвел взгляд, — …личные отношения с Вандой. Хорошо, слушай, получилось: нас и в мыслях никто друг с другом не связывал. Даже Виктор!
Опять до противного логично.
— Понятно! За бизнес с девочками, мягко говоря…
Он нахально прервал:
— И это правильно! — как говорил наш бывший лидер Михаил Сергеевич…
— Почему ты меня испугался там, у Ванды дома?
— Я же не знал, кто ты! — воскликнул Репейников, недоумевая по поводу тупости собеседника. — Смотри: сперва какой-то болван — пардон, конечно! — напрягает Ванду насчет машины, потом заявляется повторно… Поневоле запаникуешь: у коммерсантов нынче врагов хватает!
Как просто! Правда, от которой хочется плакать…
— Интересно, как же ты меня вычислил?
— В каком смысле? — не понял собеседник.
— Я — про парней в подъезде.
— Парней? Ничего не понимаю!
Он озадаченно развел руками, заставив меня крепко призадуматься… Зачем запираться? До сего момента разговор шел открытый. В чем же дело?
Вдруг мысли начали путаться, мозг заволокло липким туманом. Лицо Репейникова стерлось, потом появилось вновь, но в странном негативном отображении.
— Обязательно передай все это друзьям в милиции, — донесся откуда-то издалека угасающий баритон. — Но сделаешь… позже, когда я буду далеко-далеко…
Перед глазами возник потолок, медленно опускающийся на меня всей своей необъятной белой громадиной.