По приглашению развеселившейся Лизочки Верка, не жеманясь, села за стол и вино выпила.
— А ты его в гости не звала? — спросила она Лизочку про Морсова, переходя на дружеское «ты». — Вот интересно, еще узнал бы меня.
Лизочка захохотала.
— Никогда бы не узнал! Порожела ты с той поры здорово!
— Вот еще! Я поправлюсь, — сказала Верка, нимало не обижаясь.
— Ну ладно, ты мне расскажи обстоятельно! От него ничего толком не добьешься, — кивнула Лизочка на Юрулю. — Вот, сидит и смеется. Ну говорит, двоюродная сестра, ну курсистка, а ты что?
— Да я что? Мне тоже интересно. Он всегда, бывало, выдумывает… Научил меня, а память у меня была хорошая…
— Ну, ну? — нетерпеливо допрашивала Лизочка. — Чему ж он тебя научил? И как же там было?
Юруля, улыбаясь лениво, поощрил:
— Да расскажи ей, Верка. Я уж и сам забыл. Теперь уж этого и нет ничего.
— Нету? — спросила Лизочка с сожалением. — Что ж они? Рассорились все?
— Ну, много ты понимаешь. Я говорю про те вечера, на который я Верку повез. Да тебе не втолкуешь. Пусть Верка расскажет.
— А и смешно было, Лиза, — начала та с одушевлением. — Говорит он мне вдруг: хочешь, говорит, я тебя в самое что ни на есть утонченное общество свезу? Настоящие, говорит, аристократы, и ты между ними будешь. Я гляжу на него, а он смеется: аристократы. Как? духа, что ли? Это, мол, еще выше, да и забавнее. Наилучшие художники и писатели, говорит, строго между собой собираются и утонченно по-своему веселятся, и лишнего никто не допускает. А я тебя привезу.
— Ишь ты! — сказала завистливо Лизочка. — Я бы боялась. Выгнали бы еще скандально, если строго и на дому.
— Ну, я не боялась. Во-первых, что какие это там такие аристократы, точно мы их не видим, а затем он меня научил ловко. Оделась я в простую юбку и блузку белую, ну, пояс кожаный, однако все новенькое. Волосы наушниками, и будто я его двоюродная сестра, курсистка из Москвы. И будто я тоже, не хуже их, стихи могу писать, и стихи дал на бумажке, велел наизусть на случай выучить. А у меня память была о-отличная…
— Неужели помнишь? — воскликнула Лизочка. — А ну-ка, скажи! Скажи, душка!
— Теперь, после больницы, уж не знаю… Вспомню, так скажу. Ты слушай по порядку.
— Ну?
— Ну вот, и будут тебя, говорит, звать София, что значит премудрость.
— Сонька, попросту.
— Не Сонька, а София. И должны там все, самые солидные, и господа, и дамы, надевать костюмы, а меня, когда мне костюм станут предлагать, научил, что ответить.
— Что же?
— А вот погоди. И должны там все лежать…
— Это что же? — разочарованно фыркнула Лизочка. — Сразу же и ложатся?
Юрий усмехнулся.
— Глупенькая! Это они за столом должны возлежать… Это давным-давно такая мода была…
— Ну да, возлежать, — поправилась Верка. — На столе кушанья, вино, а они вокруг, только вместо стульев обязательно кушетки, на них и возлагаются.
— И ты возложилась?
— Погоди. Он научил меня: больше все молчать и глядеть строго и скромно. И если, говорит, пакости какие увидишь, — мало ли что покажется! — не обращай внимания, не хохочи, гляди строго, с благоволением, и не думай чего-нибудь: это они по примеру самых благородных древних фамилий.
Лизочка не выдержала.
— Нет, ну и дура же ты, Господи! Уж я бы не попалась. Это просто он тебя надувательски надул, вот и хохочет теперь! Просто повез тебя в самое последнее место. Хороша!
Верка смутилась было. Но Юрий, продолжая смеяться, сказал:
— Не бойся, Верка, не слушай! Я тебя ни капельки не обманывал! Настоящее было место, и аристократия настоящая.
Лизочка не унималась.
— Нет, Морс-то, Морс-то! Посмотреть — манеры самые деликатные.
— А ты на него напрасно, он ничего, ни-ни, вежливый, и все так гладко. И костюм на нем такой длинный был, пестрый, ногами даже путался. Другие многие, действительно…
— Похабничали?
— Ну… Мне что? Я гляжу да молчу. И все, милая моя, говорят, говорят… Вино в чашках. Чашку не выпьет, в руках держит, говорит-говорит, насилу опрокинет.
— И все стихами?
— Всяко. Я не слушаю, свои в уме держу, кабы не забыть. На головах венки из цветов, живые, ну и повяли, потому на проволоках.
— И ты с венком?
— Нет. Я не приняла. Ты слушай. Когда это уж достаточно поговорили и поугощались, Юрка вдруг встает и объявил: София, говорит, желает теперь высказать свою причину, почему она отказалась надеть костюм и остается среди всех в своем обыкновенном платье.
— Так и объявил? Ух ты батюшки! А ты что ж?
— А я уж знала. Взяла свою чашку, подняла вот так… — Верка подняла стакан с икемом, — ну и сказала…