– Ребенок… – прошептала Линка.
– Да, ребенок, – вздохнул профессор. – Это самый сложный момент. Понимаете, когда рак обнаруживают в первом триместре беременности, тут обычно никаких вариантов, только аборт и немедленное лечение. Беременность ускоряет все процессы, поэтому ждать нельзя. В третьем семестре мы наоборот дожидаемся минимального срока, на котором можно сделать кесарево сечение. Обычно ждать приходится недолго. Но у вас только середина второго триместра. Ребеночек абсолютно здоровенький, развивается хорошо. И решать, что делать, – только вам. Вам и вашему мужу, разумеется.
– Что будет, если подождать? – хриплым голосом спросил Костя.
– Мы ориентируемся на срок 31-32 недели, хотя иногда приходится делать кесарево и раньше. Но это плохо для ребенка. У вашей супруги сейчас срок 21 неделя. Еще десять недель. Больше двух месяцев. Но учтите, каждый лишний день без лечения играет против вас. Такие опухоли развиваются очень быстро, и без операции…
– Сколько? – не спросила, а потребовала Линка. – Сколько я смогу прожить, если подождать эти два месяца, пока нельзя будет сделать кесарево?
– Если вы решитесь на это, мы, конечно, будем вас поддерживать, давать мягкие лекарства, которые не повредят плоду, но… Трудно сказать, как поведет себя опухоль в течение этого времени. Возможно, потом операцию будет делать уже поздно.
– Самый худший расклад. Сколько?
– Месяцев семь. Может, восемь. Но это действительно самый худший расклад.
– А лучший?
– Года полтора. Возможно, два. Поэтому подумайте хорошо, но не тяните. Желательно, чтобы вы приняли решение сегодня.
– Нечего думать, – отрезала Линка, повернув голову к окну. – Будем ждать, пока родится ребенок.
– Лина, может быть… – Костя посмотрел на профессора умоляюще, словно прося поддержки, но тот покачал головой.
– Нет, Костя. Я решила. Я сразу все решила. Как только узнала. Так что не надо. Не надо меня отговаривать. И пожалуйста, уйдите все. Я хочу побыть одна. Костя, иди домой. Пожалуйста…
– Лин, что ты с ним так? – спросила я, когда Костя, опустив голову и кусая губу, вышел из палаты. – Я понимаю, тебе плохо, но он-то при чем? Вам наоборот бы сейчас…
– Пусть потихоньку отвыкает от меня, – оборвала Линка.
Согласиться с ней я не могла, но и спорить не стала. Кто я такая, чтобы ее судить? Справиться бы с досадой и раздражением, которые мутной струей примешивались к жалости и сочувствию.
Линка вовсе не была героиней. Она была самым обыкновенным человеком, который хоть и принял героическое решение, но все равно боится и не хочет умирать. Она капризничала, плакала, изводила нас с Костей, медсестер и врачей, потом вспоминала о ребенке и на какое-то время брала себя в руки. Конечно, Линка в любой момент могла бы отказаться от своего выбора, и это добавило бы ей шансов, но она твердо решила: ребенок будет жить, даже если ей для этого придется умереть. Мотивами этого решения она не делилась, а я не спрашивала. Но понимала: я бы так, скорее всего, не смогла.
Странное дело, но только в палате у Линки я становилась похожей на саму себя. Царица ночи помалкивала, и навязчивые мысли об опере меня не мучили. Обычно я приезжала после обеда и оставалась до вечера, пока меня не забирал Никита.
Я практически не виделась теперь с Костей («пост сдал – пост принял») и не знала, какая роль отводилась ему. Мне приходилось быть девочкой для битья и жилеткой для слез, а вот Никита для Линки был эдаким глотком позитива. Он входил в палату – она расцветала, начинала улыбаться и даже, к моему удивлению, слегка кокетничать. Никита каждый раз привозил ей что-то приятное: цветы, новую книжку или журнал, мягкую игрушку. Я молча сидела, ощущая себя выжатым лимоном, и наблюдала, как они болтают и даже смеются, и в этот момент Никита – как прежде! – казался мне необыкновенно привлекательным. Вовсе не потому, что я испытывала какую-то ревность, нет. Скорее, я восхищалась, что он может хоть как-то приободрить Линку.
А потом мы ехали домой, и с каждой минутой восхищение становилось слабее и слабее, пока не уступало место привычному раздражению. Я снова становилась пленницей Царицы ночи. И только «погремушка» могла хотя бы на короткое время успокоить меня.