Выходные прошли за угрюмым привыканием к новой себе. Ты же этого хотела, дура, говорила я, глядя в зеркало на чужую незнакомую красотку. Ты об этом мечтала. Ешь теперь с кашей – что не так?
«Не так» было все.
Лина, это ты, уговаривала себя я. Теперь это – ты. Навсегда. Смотри, какая красивая. Просто с ума сойти, какая.
Да, просто с ума сойти… Просто рехнуться…
Тряпки из эконом-магазина сидели на мне скверно. Бонусы «что ни надену – все в пору» и «нашему подлецу все к лицу» в базовую комплектацию моего нового тела не входили. Впрочем, странно было бы ожидать, что стандартно-массовый пошив идеально подойдет к фигуре с параметрами 90 – 55 – 90. Да-да, бриллиант требует огранки и оправы. Желательно ручной работы по индивидуальному заказу.
В понедельник я позвонила в библиотеку и сказала начальнице, что моя тетя в Саратове при смерти, мне придется срочно уехать к ней. Прямо вот сейчас уезжаю, поезд через час. Попросила перевести деньги на карточку, а трудовую отдать моей двоюродной сестре, которая принесет заявление об увольнении.
Метро. Эскалатор. Совсем недавно я мечтала, что на меня будут смотреть с восхищением и завистью. А теперь не знала, куда спрятаться от этих взглядов. В голову все время лез сон, в котором я – голая статуя – была выставлена на всеобщее обозрение. Только, в отличие от статуи, мне было неловко и неуютно. Я натягивала шапку на глаза, хмурилась и смотрела себе под ноги – лишь бы не видеть этих расширенных от удивления глаз, приоткрытых в немом «ах» ртов, сдвинутых в раздражении – женских! – бровей.
А еще, кроме сна, я вспомнила один давний эпизод. Мама еще была жива, она хотела купить себе новое пальто, и мы с ней пошли по магазинам. В отличие от меня она любила «шоппинг» – или, как она говорила, «зыринг», потому что денег чаще всего хватало только на «посмотреть», «позырить». Мы приехали в «Мегу» и пошли по кругу, от одного магазина к другому. Для меня все это было в тягость, но отказать маме я не могла. Через час мы оказались в дорогом бутике. Похожая на фарфоровую статуэтку девушка примеряла перед зеркалом элегантное белое пальто. Осмотрев себя со всех сторон, она вздохнула с сожалением, сняла пальто и протянула продавщице.
«Слишком дорого? – удивленно вскинула брови та. – Сидит на вас идеально».
«Нет. Просто такие вещи надо уметь носить. А я не умею».
Я не умела носить красивое тело. Внутри я осталась уродиной. Как боялась людских взглядов – так и продолжала бояться. В этом было что-то от гоголевского «Вия». «Вот он!» Найдут, увидят – и убьют. Иррациональный страх внимания. В училище и в университете нам преподавали психологию, и я представляла, в чем дело. Но это ничего не меняло.
Неужели все зря? Выходило, что красота в глазах любящих, а уродство – в голове урода? Раньше я боялась своего несовершенства, а теперь – совершенства?
– Как жаль, – сказала Эмма Петровна, подписывая мое заявление в приказ. – Нам ее будет не хватать. Такая девочка хорошая. Может, еще вернется? Пусть тогда приходит, вы ей передайте.
Это она обо мне? Серьезно? Вот уж никогда бы не подумала. Мне казалось, что меня в библиотеке никто не любит – так, вежливо терпят. Стало интересно, и я пошла на свой абонемент.
Читателей не было, Ирка сидела за стойкой грустная и даже не читала, как обычно, очередной дамский роман.
– Вы Ира? – спросила я. – Лина попросила меня зайти попрощаться. За нее. Все неожиданно получилось, она даже позвонить не успела.
– Я так расстроилась, – вздохнула Ирка. – Скучать буду. Но ведь она же вернется, да? А вы мне телефон не дадите? Я сама позвоню.
Растерявшись на секунду, я все же выкрутилась:
– Я ей двоюродная сестра по отцу, а эта тетя – по матери, я ее даже не видела никогда. Лина сказала, что будет сама звонить.
– Тогда вы обязательно передайте, что я жду ее звонка.
Тамару из читального зала и Свету из книгохранилища мой отъезд тоже огорчил. Мне стало не по себе. Пришедшая в голову мысль была похожа на подзатыльник. А что, если я сама всю жизнь отталкивала людей, уверенная, что они не любят меня и всячески сторонятся из-за моего безобразия? Мне казалось, что девчонки смеются надо мной, зубоскалят за спиной, обсуждая мои усы, окорока и чудовищные юбки. Я шарахалась от них, стараясь общаться только по делу, а они все равно расстроились, узнав, что я уехала. Может быть, и в школе со мной никто не дружил только потому, что это я не хотела ни с кем дружить?