– Станция Вылезайка. Приехали.
Мы вошли в роскошное парадное с консьержкой и ковром на площадке, поднялись на второй этаж.
– Ну вот, мое скромное жилище, – сказала Аглая, открывая дверь, обитую вишневой кожей. – Раздевайся, проходи в гостиную, располагайся, а я приготовлю перекусить.
Я пристроила сумку в уголок и прокралась в гостиную, отчаянно стесняясь дырки на колготках – прямо на большом пальце. Потому что попросить тапочки постеснялась еще сильнее.
Гостиная подавляла своим великолепием. Шелковые обои, тяжелые драпировки, резная мебель, роскошные ковры. Захотелось превратиться в мышку и забиться под диван. Под тот самый, на краешке которого я пристроилась, осторожно поглаживая похожий на лесной мох темно-зеленый велюр.
Аглая вошла с большим подносом, составила на журнальный столик бутылку белого вина, бокалы, тарелки с закусками и снова исчезла. Я ничего не ела с утра, при виде бутербродов с икрой и красной рыбой желудок громко заворчал, как голодный пес. Очень хотелось схватить бутерброд и проглотить, не жуя, но я сдержалась.
Из коридора донесся цокот каблучков – Аглая вернулась в коротком шелковом кимоно цвета фуксии и таких же бархатных домашних туфельках. Она зажгла свечи, погасила верхний свет, включила музыку и с разбегу запрыгнула на диван рядом со мной.
– На брудершафт, – сказала Аглая, разливая вино.
– Я не пью, – прошептала я.
Это было правдой. Я действительно не пила. Вообще. Однако если бы Аглая предложила мне коньяка или даже водки, наверно, в тот момент я согласилась бы. Но вино… после Рудика одна мысль о вине вызывала у меня рвотный спазм.
– Правда? – усмехнулась Аглая. – Совсем не пьешь? Это очень хорошее вино, французское. Нет? Ну ладно, принесу тебе сока.
Мы сидели, ели, пили, разговаривали о всякой ерунде. В какой-то момент я почувствовала себя свободнее, как будто ушло все напряжение последних месяцев. Голова слегка кружилась, я громко смеялась каждой Аглаиной шутке и даже подумала, а не подлила ли она мне чего-нибудь в сок. И эта мысль тоже показалась страшно смешной, я расхохоталась так, что сползла с дивана и осталась сидеть на полу.
– Ты очень красивая, Линка, – сказала она, глядя мне прямо в глаза.
Толстая свеча, стоявшая на ковре, освещала ее снизу, от этого лицо казалось совершенно незнакомым, пугающим. Как в замедленной съемке ее рука с длинными тонкими пальцами поднялась и коснулась моей щеки, скользнула по шее, дотронулась до груди. Я словно проснулась, вздрогнула и дернулась в сторону.
– Дурочка! – рассмеялась Аглая и вдруг резким движением схватила меня за воротник блузки, притянула к себе и поцеловала в губы, настойчиво пытаясь раздвинуть их кончиком языка.
Я вырвалась и машинально, каким-то детским жестом, вытерла губы тыльной стороной ладони.
– Да не дергайся ты! – снова засмеялась Аглая. – Не собираюсь я тебя насиловать. Ты просто не понимаешь. Я тоже раньше не понимала. Ну что мужик? Липкое, потное, сопящее мясо. Только и думает, как бы самому кончить, а на тебя ему наплевать. Нееет, голуба, по-настоящему женщине может доставить удовольствие только другая женщина. Потому что знает, как это делается. Расслабься и не бойся. Все будет отлично.
– Нет, – я отползла от нее подальше. – Мне… Я лучше пойду.
– Сидеть! – негромко, но властно скомандовала Аглая. – Никуда ты не пойдешь. И будешь делать то, что я скажу. Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому.
– Да? Может, ты меня заставишь? Свяжешь? Будешь бить? Ну, попробуй.