Чертова погремушка

Пансионат напоминал слегка облагороженный пионерлагерь. Ограда, шлагбаум, трехэтажное кирпичное здание основного корпуса и десятка полтора коттеджей, разбросанных между деревьями в пределах видимости. Я невольно посмотрела по сторонам – не обнаружится ли «линейка» с флагштоком. Впрочем, вполне возможно, что здесь и правда когда-то был лагерь.

Коттедж нам достался самый дальний, у ограды. Через калитку можно было выйти на тропинку, которая вела через лес к речке. В домике было две комнаты и небольшой холл с телевизором, холодильником и электроплиткой. На террасе стояли пластиковые шезлонги, в которые мы с Линкой сразу же упали, предоставив мужчинам распаковывать вещи.

Все оказалось довольно пристойно. Кормили в столовой сносно, кино показывали через день, чередуя с дискотекой. Кроме того был еще небольшой бар, к которому мы проявили живой интерес: Никита профессионально, а все остальные – исключительно потребительски. На прокат выдавали велосипеды, удочки, всякий спортинвентарь.

– А мне здесь нравится! – шумно восторгался Костя, когда мы возвращались в коттедж после ужина и ревизии бара. – Лен, ты как?

Я только плечом дернула.
Как? Да никак. Все так же. Тускло.
Нет, я вовсе не рвалась домой пообниматься с «погремушкой». То есть это не было какой-то безумной наркоманской ломкой. Дядя Паша жил ведь без нее, довольно долго жил. Я подумала, что, помимо всего прочего, «погремушка» – это такой суррогат чувственных ощущений, которые она же у меня и забрала. В тот самый момент, когда я заглянула в ее глубину, она словно втянула в себя все краски моей жизни, всю ее радость. А потом понемногу отдавала – и выходило, что единственными яркими моментами были те, когда я держала ее в руках. И вся прочая жизнь – по контрасту – казалась еще более унылой.
На следующее утро, после завтрака, Костя с Линкой отправились играть в бадминтон, а мы с Никитой пошли к речке. Тропинка петляла между деревьями. Сначала это был мусорный низкорослый лесок, рыже-серые сосны причудливо корявились, утопая в густом белом лишайнике. Зато потом мы вышли в настоящий корабельный бор. Здесь деревья были высокие, стройные, с ярко-оранжевой корой. Лишайник сменился темно-зеленым бархатным мхом, на который солнце и тень бросали сложный муар. То и дело приходилось огибать огромные гранитные валуны. Тропинка вывела нас на высокий обрыв к деревянной лестнице, по которой можно было спуститься на узкий песчаный пляж.

– Боже, какая красотища! – восхищенно выдохнул Никита и схватил меня за руку. – Лен, ты только посмотри!

– Да, – равнодушно согласилась я. – Красиво. Только мне кажется, что зимой здесь еще красивее. Когда снег. И речка подо льдом.

Никитино выражение детского восторга сменилось спокойно-печальной улыбкой бабушки, которая принесла внуку подарок и нарвалась на капризное: «Я такие конфеты не люблю!».

– Скажи, Лена, а ты когда-нибудь бываешь довольна тем, что есть здесь и сейчас? – спросил он.

– Сейчас я ничем не довольна, – вздохнула я, осторожно высвободила руку и села край обрыва, свесив ноги. Вниз посыпался песок.

– А ты, насколько я помню, никогда ничем не была довольна, – он сел рядом. – Ты всегда или вздыхала о чем-то в прошлом, или ждала чего-то в будущем. Для тебя просто нет настоящего, понимаешь?

Я молча смотрела вниз, на темную воду, в которой под присмотром мам с радостным визгом плескались малыши. Такие счастливые…

В тот вечер мне совсем не хотелось есть, Линка тоже решила на ужин не ходить:

– Там сегодня печенка будет, терпеть не могу. Лучше чаю попить.

Мы устроились в шезлонгах, лениво щурясь на спускающееся к реке солнце.

– Ты нормально себя чувствуешь? – спросила я. – Бледная какая-то.

– Все в порядке, – отмахнулась Линка. – Голова болит немного. Наверно, погода будет меняться, смотри, какое небо красное… Слушай, я вот что тебя хотела спросить, – помолчав, неуверенно сказала она. – Сколько раз ты видела… ну, его ?

– Его? – не сразу сообразила я. – А, его … В загробной жизни – раз. В больнице – два. На кухне – три. И в зеркале – четыре. Ну, еще раз он сидел в гостиной на кресле, но тогда я с ним не разговаривала. То есть, тогда он тоже в зеркале был. А что?

– А тебе не показалось, что он какой-то… не знаю даже, как сказать. В общем, не такой, каким должен быть.

– Откуда ж я знаю, каким ты его себе представляла, – фыркнула я. – Но вообще да. Не дьявол, а какой-то торговый агент. Такой весь обходительно-напористый.