Аплодисменты, восторженные крики, восхищенные взгляды, первый приз – огромный торт и какая-то бронзовая штуковина, похожая на обрывок рельса, под которым взорвалась мина. Острая, как шип акации, секунда радости, гордости, удовлетворения – и тут же: бар какого-то жалкого пансионата, разве ж это масштаб???
Костя и Линка молчали. Они были единственными смотревшими на меня без восторга или зависти. Они вообще на меня не смотрели. К коттеджу мы шли молча. Никиты в домике не оказалось.
До половины второго я сидела в холле, механически щелкала кнопками пульта и так же механически поедала выигранный торт столовой ложкой. В голове всплывали картинки, похожие на иллюстрации к полицейскому протоколу. Никитин телефон был выключен. Почему-то мне казалось, что с ним случилось что-то ужасное, но реагировала я на это совершенно неадекватно: ну, случилось, ну и что теперь?
Наконец я додумалась проверить его вещи. Пропали одеяло с Никитиной кровати и надувной матрас, который мы взяли на прокат. Картинки в голове погасли, я съела еще кусок торта и легла спать. И до утра видела себя во сне – поющей в опере.
Никита пришел к завтраку – как выяснилось, он ночевал на пляже. Мы сидели за столом с таким видом, как будто перед нами лежало, свесив хвост, мерзкое скользкое чудовище. Я наливалась злобой, как перезревшая слива соком. Сидят, понимаешь, чистенькие, правильные, на меня не смотрят, а сами-то давно такими же были? А этот вообще не в состоянии понять, только и смог, что сбежать. Ну да, конечно, у него же на мое пение вообще нетипичная сексуальная реакция, лучше держаться на расстоянии, во всех смыслах от греха подальше.
– Лен, ты знала?.. – осторожно спросил Костя.
– Нет, – ответила я, сглотнув кисло-сладкую слюну.
Я не знала. Но где-то очень-очень глубоко догадывалась, что в тот день, коснувшись руки своего зеркального двойника, я сказала дьяволу «да». Просто у меня еще не было возможности проверить эту тайную догадку.
– Рано или поздно это все равно случилось бы, – Никита накрыл мою руку своею. – Пожалуйста, не поддавайся.
Легко тебе говорить, мысленно зашипела я. А вслух сказала:
– Я постараюсь.
Через два дня мы вернулись в город.
Это был компромисс. Совсем неизящный, грубый. Я сказала себе, что не буду делать ничего. Пусть все идет как идет. И притворилась, что не слышу собственных мыслей о том, что дьявол все равно предоставит мне возможность стать звездой. А еще я пела – дома, когда Никита куда-нибудь уходил. Пела перед зеркалом, но старалась держаться на отдалении. Короче, вела себя, как записная кокетка, которая хоть и не говорит «да», но всем своим видом это показывает. Мол, если что – то это не я, он сам пришел. «Ожидание» – слово-кокон, слово-иероглиф – стало еще более весомым, выпуклым. То самое ожидание, от которого подрагивают кончики пальцев и все внутри отзывается тонкой дрожью.
Самое интересное, что это состояние ожидания передалось и всем остальным, я чувствовала это. Впрочем, может быть, они ждали чего-то совсем другого? Линка больше не сидела со мной целые дни, Никита не таскал меня вечерами по городу. Или они поняли, что это бесполезно?
Идея насчет моего трудоустройства отмерла сама собой, об этом никто и не вспоминал. Никита все больше времени проводил в своих барах или в той фирме, которую теперь консультировал по техническим вопросам. Костя тоже устроился на работу, Линка с сентября должна была начать учебу на бухгалтерских курсах. А я проводила дни на диване с «погремушкой» под боком.
Да, это случилось сразу же после нашего возвращения. Ночью, когда Никита уснул, я потихоньку встала и пошла в гостиную. Ничего не изменилось. Я взяла ее в руки – и жизнь наполнилась красками, звуками, запахами. Положила обратно в шкаф – и тут же все снова подернулось тусклой пеленой.
Лето промелькнуло – как будто и не было. 19 августа вечером я вспомнила о годовщине смерти родителей. Так уж совпало, что они погибли в праздник Преображения, тот самый праздник, который мы с бабушкой каждый год ждали с таким нетерпением. Обычно в этот день я покупала корзинку яблок и шла в церковь освятить их, а потом навещала могилы. И как только можно было об этом забыть?
На следующий день с утра я села на маршрутку и поехала в Шувалово. Кладбище давно было закрытым, но дедушка, генерал-майор в отставке, умер в конце 50-х, когда там еще хоронили свободно. Бабушка добилась, чтобы рядом с его могилой оставили место – для нее, но хоронить туда пришлось наших с Костей родителей. Поэтому бабушку, а потом и дядю Пашу пришлось кремировать, по санитарным нормам подхоранивать в старые могилы можно было только через двадцать пять лет. Бабушку перед смертью сильно волновал этот вопрос, необходимость кремации ее смущала, но в конце концов она согласилась – лишь бы быть рядом с дедом. Зато теперь все они были вместе – муж, жена, сын, дочь и зять. Кто знает, может, и мы с Костей упокоимся там же.