Я смотрела в окно и думала о бабушке с дедом. Он умер задолго до моего рождения, я знала его только по фотографиям и рассказам. У них с бабушкой была большая разница в возрасте – почти тридцать лет. Познакомились они во время войны. Он был генералом, у которого в блокаду погибла вся семья, она – штабной переводчицей, едва окончившей университет.«Он был старше моего отца, я знала, что он очень болен и что мы недолго проживем вместе, – рассказывала бабушка. – И правда, мы провели вместе всего тринадцать лет. Но какие это были замечательные годы…»Она пережила мужа почти на сорок лет, но другого мужчины в ее жизни так и не появилось, хотя сосед-полковник и пытался за ней ухаживать. Фотография деда всегда была рядом с ней – на тумбочке в изголовье. Седой мужчина с жесткими чертами лица и неожиданно добрыми темными глазами. Как-то раз мы с Костей подслушали, что бабушка разговаривает с фотографией, рассказывает о маме, о дяде Паше, о нас с братом. Костя глумливо захихикал, повертел пальцем у виска, я треснула его по лбу, и мы, как всегда, подрались.Каждое воскресенье, в любую погоду, бабушка ездила на кладбище – как она говорила, «повидаться с дедушкой». А еще ходила в церковь на службу, сначала в большой Спасо-Парголовский храм, потом в маленькую вновь открытую церковь Александра Невского. В этой церкви нас с Костей крестили – несмотря на яростное сопротивление папы и молчаливое неодобрение мамы. Там же отпевали бабушку и дядю Пашу. Именно эту маленькую, неказистую церковь я считала своей, хотя бывала там нечасто. Последний раз – перед поездкой в Сибирь. И вдруг мне захотелось зайти туда. Это было так неожиданно, что я чуть не расплакалась.В этой церкви служило несколько священников. Одного из них я предпочитала другим. Он был молод и хорош собой, но дело не в этом. Он словно светился изнутри. Есть такие люди, которые просто пройдут мимо, а тебе вдруг станет тепло и радостно – столько в них добра и любви. Кроме того он был не по возрасту умен, проповеди говорил короткие и прозрачно понятные. Пару раз я задавала ему вопросы, на которые получала ясные доброжелательные ответы. Я не знала его имени, батюшкой называть стеснялась и про себя говорила: Тот Самый Священник. Мне казалось, что так должны выглядеть ангелы. И сейчас, словно хватаясь за соломинку последней надежды, я подумала: а вдруг он сможет выслушать меня и помочь.Но чуда не произошло. Я поняла это, едва переступила порог. Служил другой священник, тот же, что и в прошлый раз, – маленький, рыжий, с холодными бледными глазами. Служба закончилась, он путался в словах косноязычной невнятной проповеди. Потоптавшись с ноги на ногу минут пять, я поставила свечи на канун и вышла.Вот и все, сказала я себе, вот и все. Да и как могло быть иначе? Ведь я пришла в храм не к Богу, а к человеку. А разве человек смог бы мне помочь – даже самый лучший?Узкая тропинка вела на гору, к заброшенной часовне с провалившейся луковицей. Рядом с ней находился наш семейный участок. Открыв калитку, я вошла в ограду. Могилы требовали ухода, я принесла воды, протерла тряпочкой надгробные плиты, вырвала сорняки и села на лавочку. Обычно я – как и бабушка – разговаривала с родными, веря, что они меня каким-то мистическим образом слышат. Но сейчас слова не шли, и я сидела молча.Костя редко ходил со мной, жаловался, что кладбища действуют на него угнетающе. А я наоборот всегда испытывала на кладбищах странное умиротворение. Но в этот раз все было не так. Слишком душно, слишком тихо, слишком тревожно. И я вдруг вспомнила старое кладбище в селе Пятиреченском – бывшем Спасо-Преображенском.То ли ветер подул, то ли на солнце набежало облачко – потемнело и стало холодно. Я зажмурилась и снова увидела себя лежащей на фундаменте разрушенной церкви перед наползающим мраком. А когда открыла глаза, похолодела. Потому что внизу площадку у церкви заливала темная мгла. Она волновалась, как морские волны, мне показалось, что вот-вот услышу шум прибоя. Но тьма бесшумно поползла вверх – ко мне.Липкий ужас спеленал меня так, что я не могла пошевелиться, не могла закричать, даже глубоко вздохнуть. Наверно, так чувствует себя застигнутый наводнением, когда вода поднимается все выше и выше, подбирается к ногам. Хотя нет, когда стоишь на крыше и вода плещется у самых ног, все равно есть надежда – можно плыть, пока есть силы, можно уцепиться за бревно. А какая надежда у меня, когда рядом замогильный мрак? Бежать? Но куда?Я вдруг почувствовала такую усталость, что все стало безразлично. Если смерть – пусть будет смерть. Я уже умирала. Теперь уже не страшно.Тьма рывком подобралась к могильной ограде, просочилась сквозь прутья и остановилась у моих ног. Внизу, у церкви ходили люди. Ходили прямо во тьме, как в тумане, и, похоже, ничего не замечали. Неужели я одна вижу ее?Между тем тьма угомонилась, она лежала у моих ног неподвижной черной лужей. Только изредка над поверхностью поднимались протуберанцы, они принимали вид карикатурных человечков, которые подобострастно кланялись мне и с плеском плюхались обратно.«Ты – Царица ночи», – вспомнила я слова дьявола.Так вот оно что… Оказывается, тьма вовсе не преследовала меня.После того случая, когда Костя вломился ко мне в комнату и посмеялся над моей будущей грудью, я начала сутулиться, словно пытаясь ее замаскировать. И даже когда опыт показал, что бюст не позор, а богатство, привычка все равно осталась. Но тут мои плечи распрямились сами собой. Царственно распрямились. Я встала и поняла, что весь мир лежит у моих ног.Я смотрела сквозь тьму – и в то же время видела отражение неба. Только это было совсем другое небо, потому что в маслянистом мраке подрагивали звезды и тонкий серп месяца. Закрыв калитку, я пошла по дорожке вниз – точно так же, как заходила в озеро во время купания. Медленно, шаг за шагом. Вот уже темные волны у самого подбородка. Вдохнула поглубже, и…И ничего не произошло. Тьма исчезла. Или теперь я была в ней и больше не могла ее видеть? Только вот оказалось, что давно наступил вечер. А может, даже и ночь. По небу густо рассыпались звезды, среди которых прятался тонкий, как состриженный детский ноготок, месяц. Странно, но это нисколько меня не удивило. Я, которая в детстве боялась темноты и до сих пор считала ночь чуждой стихией, теперь чувствовала себя как рыба в воде.На мой призывный взмах с готовностью затормозила «мазда» с черноусым джигитом за рулем.