Это вообще самое худшее на свете, когда ты ни в чём не виновата, но тебе отказываются верить, а ты знаешь, что ничего не делала… Несправедливо! Обидно до слёз! Ещё и причитала, что я играю в какие-нибудь непонятные мрачные игры, смотрю втихаря ужастики или слушаю песни-страшилки, оттуда и всякие чудовища мне мерещатся. Вот, будто это песня меня за нос укусила, ага, конечно! Навыдумывают себе, что мы что-то выдумываем, взрослые наотрез отказываются даже пытаться нас понимать при всех предоставленных очевидных доказательствах.
Я была очень зла на неё и обижена. Просто не честно было так орать и наказывать ни за что. А когда в слезах вернулась в комнату, то, включая свет, обнаружила там расплывчатую, будто в какой-то потусторонней дамке, фигуру, в миг испарившуюся вместе с возникнувшим светом лампочек люстры.
Остолбенев в дверях, в этот раз я даже не кричала, да и с мамой после случившейся вселенской несправедливости общаться не было уже никакого желания, а вид этого высокого крупного создания так и стоял перед лицом, пронизывая до дрожи! Ледяные мурашки бежали по телу, волосы шевелились, приподнимаясь дыбом, кровь стыла в жилах, а губы, кажется, сами собой разомкнулись от удивления, и слёзы вновь хлынули из глаз уже не от боли, не от обиды, а пережитого ужаса!
Дикий страх сотрясал колени, заставляя те подкашиваться, а дыхание сбивалось, словно я несколько раз бегала по коридору на кухню и обратно. Появился даже кашель, так как я поперхнулась не проглоченной слюной и дышать смогла уже только носом. А входить в комнату, где только что стояло и глазело на меня вот это – как-то даже уже и желания не было.
Нечто было костлявым и лохматым. Бледно-сиреневым, будто дымящимся или обожжённым. Стояло сгорблено, но если бы распрямилось, то упёрлось бы своими толстыми рогами в потолок. Те напоминали какие-то ветвистые молодые побеги растения, рассеиваясь наростами в разные стороны. Глаза и лишённый обрамления кожи рот были всё те же, как в ванной, только в этот раз ещё я успела лучше разглядеть лохматые плечи и руки вдоль худощавого с павшим животом тела.
Оно походило больше всего на уродливого человека, но в то же время и на лысеющую сову, вставшего на задние ноги медведя, в нём было что-то звериное, потустороннее и неестественное. Не просто тощий человек с торчащими зубами. В этот раз, видя его примерно всё столь же – краткий миг, мне почему-то удалось запомнить куда больше деталей. Руки или передние лапы были длиннющие, причём их виднелось, как минимум четыре, две прикрывали костлявую грудную клетку своей всклокоченной густой чёрной шерстью. Плечи были лохматыми, а вот сгорбленная с выпирающими позвонками спина - уже облезлой. Причём плечи эти ещё ко всему выглядели столь широкими, что даже исхудавшее тело такой комплекции на столь тонких обтянутых кожей костяных ногах-спичках в реальности бы не смогло стоять и держаться в прямом положении.
Чем бы оно ни было, это всё было его рук дело! Оно меня подставило, подложив заколку маме в косметику. Оно и мне под ноги бросило детальку «Лего», потом быстренько забрав во мрак под кроватью, оно позавчера шастало в коридоре, буквально наблюдало, как я бездельничаю вместо уроков за компьютером, сожрав мои фрукты и оставляя свой запах снаружи комнаты и в прихожей.
Оно прячется где-то здесь, в темноте и не выносит света. Причём не только солнечного, а именно что электрического тоже – что в ванной, что сейчас, сразу же исчезло и рассеялось в той же смрадной дымке неизведанного потустороннего мира, из которого и проявляется в моей реальности, в нашем настоящем, как мы ещё говорим, «материальном» мире.
Да и живым такое существо просто не смогло бы ни существовать, ни даже стоять на ногах! Нелепое, слишком худое, слишком широкоплечее, косматое и неряшливое, покрытое частично мехом, частично кожей, не способное сомкнуть ни рта ни глаз. Оно, будто бы, символ чего-то ужасного – неспящее, вечно голодное, агрессивное… Чужеродное всем и каждому, завидующее людям и их красоте, их укладу жизни, тому, что у людей есть постоянный дом, личное пространство, еда в холодильнике, одежда… Оно-то приходит к нам неведомо откуда, неприкрытое и голое, обречённое на вечные муки смотреть и скрежетать зубами, но и нас обрекающее на панические приступы страха.
Когда я поняла, что шок прошел, и я вновь могу двигаться, то в комнату, разумеется, не пошла, а включила свет по квартире везде, где только возможно. И на кухне, и в ванной, вышла на балкон подышать воздухом, где заодно нашла ещё один фонарь, который мы возим на дачу и обратно, и очень нескоро осмелилась снова заглянуть к себе, где всё это время оставался также включённым свет.