– Французы отнюдь не высокомерны, Кит. Они же не виноваты, что испытывают чувство превосходства по отношению к тебе. И у кого повернется язык их в этом обвинить? Господи, американцы, вы же ничего не смыслите в кулинарии!
– Как ты права, дор-р-рогая! Наша еда не идет ни в какое сравнение с тем, что едите вы, англичане, со всеми этими вашими потрохами, нашпигованными всяким дерьмом. И вообще, в основе хваленого английского карри всегда лежит кошатина. Во всяком случае, я могу так судить по собственному опыту.
– Зато у нас по крайней мере нет ресторанов, в которых туалеты обозначены дурацкими картинками типа ковбойши налево, ковбои направо. А наш язык и нёбо способны оценить первоклассную кухню.
– Послушай, Шелли, по-твоему, выходит, что если французы назвали улиток словом «эскарго», то мы должны есть всякую дрянь, которая плавает в пруду? Эй, гарсон! – Кит щелкнул пальцами. – Могу я заказать улитку и лягушку в маринаде из москитов?
К нему, заранее открыв блокнот, мгновенно подскочил официант. Шелли сделала заказ первой. Она произносила французские названия, смакуя их, словно глоток хорошего вина.
– А чего изволите вы, сэр?
– Мой спутник, пожалуй, остановит свой выбор на мясе мастодонта, – ответила за него Шелли, – с гарниром из птеродактиля. У него, знаете ли, такие старомодные, доисторические вкусы.
– Принесите мне рыбу с картошкой. И что-нибудь выпить! – Кит потянулся к одной из двух откупоренных бутылок, стоящих на столе.
Шелли осторожно взяла его за руку.
– Это коллекционное вино. Я хочу, чтобы оно немного подышало.
– Подышало? Это что – вино-астматик? – Он налил себе бокал и залпом опрокинул его.
– Обед доктора Кинкейда начался с диетической пепси-колы урожая 1992 года… – прокомментировала Шелли, имитируя интонацию телевизионного ведущего светской хроники, – которой было позволено сначала немного постоять и слегка подышать. К изысканному букету прославленный гурман-эпикуреец предложил оригинальное блюдо, состоящее из взбитого жидкого теста в хитроумном сочетании с дарами моря, которым были искусно приданы геометрические очертания. Оно получило название «ле фишбургер э ле фритт».
– Ответь мне, Шелли Грин, ты всегда была такой жуткой занудой и ехидиной или же где-то брала уроки стервозного мастерства?
Они продолжали обмениваться колкостями, когда в зале ресторана появилась Габи. Заметив молодоженов, она тут же направилась к их столику. На ней были брючки цвета хаки, холщовые туфли на веревочной подошве, бейсбольная кепка козырьком назад и безрукавка, испещренная слоганами эзотерических фильмов, которые нигде не показывают, кроме никому не известных кинофестивалей. Прозвища Тягач скорее заслуживала эта напористая режиссерша, а не толстяк оператор.
Габи с ходу подала им знак одобрения – два больших пальца вверх.
– Наконец-то, наконец-то романтическое свидание! Глазам своим не верю. Просто офигительно! Рейтинг непременно поползет вверх. Рекламодатели будут визжать от восторга – еще бы, ведь денежки потекут к ним в карманы рекой! Ну, как ваши дела, ребятки? Продвигаются?
– Мы только-только перестали колоть друг друга десертными вилками, – угрюмо ответила Шелли.
– А что вы скажете, если я предложу вам поменьше разговаривать и побольше танцевать? – Габи указала взглядом на танцевальную площадку, где ресторанные музыканты демонстрировали миру тот факт, что знание всего трех аккордов еще не препятствие для музыкальной карьеры.
– Даже не думай! – Шелли потерла место недавнего столкновения с подвешенным к потолку шаром. – Музыка играет так громко, что я не услышу собственных слов о том, что я не слышу собственных слов, – добавила она в перерыве, пока оркестранты переключались с мелодии «Мне нужна только ты» на «Излечу тебя своей любовью».
– Да ладно! – поддразнил ее Кит. – Неужели этот музон тебя не заводит? Мой любимый альбом «Золотая попса»! – Он принялся ногой отстукивать ритм и расплылся в широкой улыбке. – Я просто балдею от него! Иногда так пристанет, что невозможно отделаться!
– Ну-ну, как гонорея, – мрачно заметила Шелли и потянулась к корзинке с разрезанными батонами-багетами.
– Не будь Господу Богу угодно, чтобы мы танцевали рок-н-ролл, даровал бы он нам суспензории на поролоне? – Кит указал на поблекшую рок-звезду – музыканта, «прибывшего для сбора материала для нового альбома». Полысевший кумир, сидевший за соседним столиком, встал и направился к эстраде.
– Поверь мне, рок-группа – это пять чуваков, и каждый считает, что остальные четверо не умеют петь. А как же Бах? Рахманинов? Моцарт? Почему люди не интересуются настоящей музыкой?
Однако Кита больше интересовало то, как Коко исполняет его любимую песню, медленную, в обольстительном африканском ритме, сходном с ритмом нью-орлеанских блюзов. При этом француженка пела, глядя, казалось, только на него одного, сопровождая свои рулады чувственными движениями в духе креольских танцев.
– Это называется малойя, – объяснил Кит, продолжая зачарованно смотреть на эстраду. – Превращенные в рабов, аборигены стали на свой лад исполнять танцы белых поселенцев, например кадриль, приспособив их под африканские ритмы. Мне об этом рассказала Коко.
– А выполняют оркестранты заявки посетителей? – ласково осведомилась Шелли.
– Конечно. Почему ты спрашиваешь? Хотела бы что-нибудь услышать? Что им для тебя сыграть?
– «Монополию». Пусть сыграют со мной в «Монополию».
– Потанцуй с ним, Христом Богом прошу! – прошипела ей на ухо Габи. – Пусть переключит свои мысли с Коко на тебя. Боже! Да у этой девицы задница не хуже, чем у Элвиса! Ишь какие фокусы выделывает! Такой попкой впору вытягивать из цилиндра за уши зайца! – С этими словами режиссерша бросилась давать указания насчет съемки романтического обеда в ресторане.
Шелли почувствовала, что вино уже успело основательно ее опьянить. Со стороны эстрады умоляюще бухала музыка. Может, стоит рискнуть и изобразить какой-нибудь жгучий латиноамериканский танец? Ведя за собой Кита к танцевальной площадке, Шелли подумала, что ударять бедрами в ягодицы незнакомого человека – дело не такое уж и неприятное. Еще чуть-чуть, и это бы сошло за внебрачный секс, только без сифилитических язвочек. Но тут оркестр заиграл «Ла Бамбу», которую она в школе разучивала со своими учениками. Почему-то ее подопечным аккорды этой песни никак не давались.
«Ну давайте же, до-фа-соль, до-фа-соль, это же так просто!» – обычно подбадривала их Шелли, час за часом истязая их и себя.
«Да-да-да-да-да – не туда заехали! Да-да-да-да-да – не туда заехали!» – отвечали они, час за часом истязая ее и самих себя.
Кишки у Шелли скрутились в болезненный узел.
– Нет, извини. Мне этого не вынести. – Она потянула Кита обратно к столу. – Я на занятиях в школе только и делаю, что разучиваю с учениками чертову «Ла Бамбу».
– Как я уже говорил, британцам не хватает бесшабашности. Как это называют по-французски, когда на стол ставят таблички с именами гостей?
– Placement.
– Так вот, вы, англичане, даже во время оргии готовы соблюдать placement! – засмеялся Кит, вновь опускаясь в кресло. – А потом разошлете всем участникам благодарственные письма: «Спасибо, что пришли к нам!»
– А вам, янки, было бы неплохо время от времени проявлять хотя бы толику сдержанности и предусмотрительности – особенно когда вы с бухты-барахты бросаете бомбы на города. Что за общество! Хорошенькую свобрду гарантирует вам ваша хваленая конституция – носить футболки с идиотскими надписями, лепить на автомобильные бамперы наклейки с сексистскими слоганами да избирать безмозглых президентов! С чем вас и поздравляю! – отрезала Шелли в обычной своей деликатной и обаятельной манере. За что Кит вновь проникся к ней симпатией. – Когда во главе страны стоит тип с внешностью павиана, не способный связать даже пару слов, разве это ничего не говорит о нации?
– У нас хотя бы есть нормальная конституция. А что гарантирует ваша? Право прозябать всю свою жизнь! Холодные ванны, теплое пиво. Худший в мире океан – просто-напросто гигантский сортир, худшие олимпийские рекорды, самая скверная погода, отстойные мужики… – Кит взял со стола пару вилок и принялся отстукивать ими ритм по тарелкам.