Доктор Мама была настолько безобидна, что выглядела как пустое место. Лишь тень среди линий, расходящихся спиралями от неживых предметов в комнате, которые вспыхивали разными цветами.
Контесса стояла неподвижно, но её окружали признаки угрозы. Пары её дыхания клубились в воздухе, словно в морозную погоду, но это был лишь способ передать исходившую от неё опасность. Подсвечены были губы, глаза, руки.
Опасной была и Хранительница. Она была одновременно здесь и нигде, заполняла всё пространство комплекса, перемещая не физическую оболочку, которой у неё и не было, а лишь фокус своего внимания, словно это был материальный объект.
Телекинетический удар позволит ему отодвинуть её в сторону. Контесса же... Контессу ему не одолеть. Ему раньше не доводилось пользоваться именно этой предсказательной способностью, однако, это было очевидно.
Сила предвидения, ставшая, очевидно, в этих обстоятельствах бесполезной, угасла. На её месте начала проявляться другая. Что-то неопределённое, но достаточно мощное, чтобы при необходимости сравнять с землёй весь комплекс.
Столь же бесполезно. У неё есть ответ и на это. Способность видеть опасность в виде цветов исчезла не сразу, медленно угасая по мере того, как её место занимала новая сила. Потускнение цвета вокруг Контессы объяснялось исключительно ослаблением предсказательной силы, а не снижением самой опасности.
Обрывки мыслей. Он был зол, и агент отреагировал на желание в отместку навредить им, но сам он никогда не поддался бы подобному импульсу. Неспособность агента понимать разницу между желанием и намерением порядком раздражала.
— Повторите, что вы сказали, — произнёс он, позволив голосу вибрировать от вздымающейся в нём силы.
— Я не могу с чистой совестью выдать тебе ещё одну усиливающую дозу. Они становятся всё менее результативны как по длительности, так и по силе эффекта.
— Но эффект всё ещё есть, — возразил он. — Малый или нет, но он есть. Губители нападают каждые два месяца. Париж был всего две недели назад. Вы не можете отрицать, что я внёс свой вклад.
— Тот бой выиграл Сын, Эйдолон, — ответила Доктор. Голос её звучал мягко, покровительственно.
Он сжал и расслабил кулаки.
— Вы не можете так поступить. Количество тех жизней, что я спасаю...
— Оно существенно.
— Вы просите меня бросить их умирать, Доктор, — процедил он. — Готовы ли вы сказать мне это, глядя в глаза? Не смейте предавать меня, заявляя, что теперь мы идем наперекор всему, ради чего работали.
— Я прошу тебя оставить это другим. Каждая доза, которую мы даём тебе — это рецепт, который не получил кто-то ещё.
— Вы раньше ничего не говорили про ограниченность продукта, — заметил он.
«Я точно знаю, что он не ограничен. Прикинул цифры с помощью силы.»
— Он не ограничен. Не настолько, чтобы закончиться в обозримом будущем.
— Тогда я не вижу проблемы, — он подался вперёд и опёрся на край стола.
— На создание каждого состава требуется некоторое время. Сбор сырья, подстройка баланса — двенадцать минут в лучшем случае. До тридцати — в плохом. И это только чтобы создать усиливающий состав, который не продержится и двух дней? Который на десять процентов усилит твои способности и сократит время их проявления? И это в идеальном раскладе.
— В этом есть смысл! — он прорычал последнее слово.
— В какой-то момент это должно прекратиться, Эйдолон. Я вынуждена провести черту и сказать, что с определённого момента тебе придётся приспосабливаться. Что выдача рецепта кому-то другому ради шанса один на тысячу, что мы получим нечто полезное, лучше, чем минимальное усиление твоих способностей.
— Вы не можете вот... — Эйдолон покачал головой и сменил тактику. — Доктор. Я всегда был с вами заодно. Вы рассказали мне об истинных целях, об экспериментах, я оставался верным, я понимал. Я знаю, чему мы противостоим. Темпы прироста паралюдей, количество злодеев, Губители, конец света...
— Я не спорю с этим, — сказала Доктор. — Я говорю, что такой путь эффективнее, а нам сейчас нужно быть эффективными.
— Нужно быть эффективнее? Кто это сказал?
— Контесса.
— Нахуй Контессу! — он использовал телекинетическую силу и рубанул рукой в сторону. Стол сорвался с места, словно пуля...
...и остановился за волосок от стены.
Хранительница, невидимая для всех его обычных чувств, мягко опустила стол на землю.