Меня это несколько застало врасплох. Не отвечая, я покачала головой.
— Дела плохи, но, я полагаю, это ты сама уже слышала, — сказала она.
— Ага, — выдавила я.
— Я бы объяснила, но твои друзья, возможно, сделают это помягче.
Я покачала головой.
— Ты не знаешь моих друзей.
— Им было настолько не всё равно, что они сидели рядом. Они даже держали тебя за руки в самые тяжёлые моменты.
— Тяжёлые моменты?
— Панацея сказала, что формируются новые нервные окончания, это было достаточно неприглядно. У тебя были приступы, вроде припадков.
— Оу, — сказала я. — Судя по всему, прошло несколько дней?
— Наверное. Я прибыла прошлой ночью, и ты всё ещё была в отключке.
Я почувствовала, как замерло сердце. Это было подтверждение. По крайней мере сутки назад Сын ещё действовал.
— Насколько всё плохо? — спросила я.
Он взглянула на дверь.
— Плохо.
— Это ни о чём мне не говорит.
— Очень плохо?
— Сколько погибших? Погиб ли кто-то из ключевых бойцов?
Она покачала головой.
— Я не… я никогда не следила за делами кейпов.
— Ты, значит, бродяга, — сказала я.
И бывшая заключённая Клетки, если память мне не изменяла.
— Ага. Канарейка. Я была певицей до середины две тысячи десятого. Инди, но я пробивалась к мейнстриму, иногда крутили по радио.
Я рассеянно кивнула. Мне нужны были подробности, но она их не знала.
— Другая Земля, другое время, другое общество, — сказала она скорее себе, чем мне.
Я пошевелила ногами, проверяя в порядке ли мышцы. Ощущения были ещё более раскоординированными, чем в руках. Не то, чтобы я была неблагодарна, но…
Нет, так или иначе, над этим не стоит лить слёзы. Я жива, у меня невредимое тело.
— Ты не знаешь, можно ли ещё хоть что-то спасти? — спросила я. — Человечество? Цивилизацию?
— Нет, — покачала она головой.
«Нет» — это что? Нельзя было спасти или она не знала?
Я не знала, стоит ли переспрашивать. Я увидела, как в комнату сунула голову Аиша и взглянула на меня. Она встретилась со мной глазами и скрылась из виду.
— Ну, — сказала Канарейка, — они всё ещё дерутся. Что-то вроде того. Значит есть ещё за что сражаться, так?
Ей удалось внести в сказанное нотку надежды. Я едва не поверила ей, едва не купилась.
Я покачала головой:
— Вроде того, но скорее нет?
— Люди об этом говорили, когда спрашивали, не буду ли я сражаться, вдохновляли меня и всё такое, но когда я отказалась, они обсудили между собой всё, что происходит, и это звучало не так уж радужно.
— Нет, мне кажется, всё не так радужно, ты права. Есть причины, чтобы драться, и спасением человечества они не ограничиваются.
— Эгоистичные причины, — заключила она.
— Гордость, — кивнула я. — Месть. Чистое упрямство. Мне нравится упрямство.
Она кивнула, но не ответила.
— А почему ты не сражаешься? — спросила я, затем, прежде чем она заговорила, подняла руку. — Прости. Прозвучало как обвинение. Я просто… спросила из любопытства.
— Всё нормально. Возможно я заслуживаю обвинения. Но я не боец. В смысле вообще. Кроме того, что я могу? Девушка с хорошим голосом.
Я покачала головой.
Голоса. Я подумала о них. Сколько я встречала кейпов со зловещими или изменёнными голосами. Я уже задумывалась над этим, общаясь с детьми в первые дни среди Стражей Чикаго. Цикада, Рейчел, Лабиринт, Ночь, Демон Ли, Манекен и другие, которых я и не вспомнила, потеряли или серьёзно повредили или голос, или в целом способность общаться. Левиафан, Сын, другие Губители… они вообще не говорили, но они и людьми-то не были.
Я, Мрак, Эйдолон, Зелёная Госпожа, Дракон, Отступник, Бакуда, Убер, Канарейка… мы использовали силу или технологии, чтобы изменить голос, превратили это в привычку. Многие из нас были могущественными кейпами, другие кейпами помельче, но жаждущими стать важнее. Велики шансы, что я больше соответствовала уровню Убера, а не Эйдолона. Вероятно Канарейка тоже была в этой категории слабых сил, но я мало знала о ней. С Бакудой трудно было определиться, но мне казалось, что её сила была вполне разрушительна, а её неудачи были связаны с особенностями личности. Она была нестабильной, непредсказуемой и слишком завязанной на терроризм, чтобы достичь того масштаба, которого заслуживала её сила.
Чёрт, мы наверняка могли бы использовать какие-нибудь из лучших её работ.
В этом спутанном потоке мыслей о голосах и проблемах общения было что-то важное или мозг отчаянно цеплялся за ерунду в попытке избежать осознания того, насколько всё было плохо?