— А если она не…
— Это решать ей. Или тебе.
Она осматривала мою территорию. Тут не было сказочно красиво, вокруг ещё были следы разрушений, но дела шли на лад. Возможно, это было единственное место в городе, где дела налаживались с такой скоростью. Мы не топтались на месте. Мы шли только вперёд. Не прошло ещё и недели, но прогресс уже был очевиден. И он был постоянным.
— Я думаю, что не смогу согласиться, если Флешетта откажется.
— Хорошо.
Она не сказала про другой исход. Если она согласится…
— Ненавижу тебя, — сказала Кукла. Она приняла решение.
Брукс закончил зашивать плечо. Я приготовила два куска ткани из паучьего шелка. Один — чтобы зашить костюм, второй — чтобы подвязывать руку до тех пор, пока она не окрепнет. Я могу надеть свой плащ так, чтобы ранение не было слишком заметно. Я встала со стула, потянулась и достала телефон.
— Это я переживу, — сказала я через клона. В списке контактов я нашла нужный номер и набрала человека, который планировал меня убить.
Интерлюдия 15.z (Александрия)
Улыбающиеся люди были ей отвратительны.
Она ненавидела эти улыбки. Фальшь. Напускная радость, напускное веселье. Она провела в этом месте достаточно, чтобы понимать: как только её друзья и семья оказываются за пределами слышимости, они начинают плакать. В посетителях сквозила усталость, которая подтверждала неизбежное. Чем старше они были, тем больше, кажется, были подавлены.
В какой-то момент ей перестали говорить, что химиотерапия поможет. Улыбки стали ещё более натянутыми. Её удобству стали уделять много внимания. Меньше объясняли, что происходит.
Поэтому, когда к ней зашла мать с кружкой горячего куриного бульона, она сделала вид, что спит. Она ненавидела себя за это, но не могла больше выносить ложь и притворство.
Она едва сдержалась, чтобы не поморщиться, когда мать присела рядом с кроватью. Это означало, что она пробудет здесь ещё некоторое время.
— Бекка, — прошептала мать сзади. — Ты спишь?
Она не ответила, стараясь дышать ровно. Она пыталась вдыхать и выдыхать носом, чтобы многочисленные язвочки во рту не причиняли боль при контакте с воздухом.
Мать провела рукой по её голове. Волос уже почти не осталось, и прикосновение было крайне неприятным, почти болезненным.
— Ты была такой храброй, — прошептала мать тихо, почти неслышно.
“Я не храбрая. Ни капельки. Я в ужасе и готова кричать от отчаяния”, — но она не могла кричать. Все говорили о том, что она смелая, о том, что она с достоинством и спокойствием переносит несколько месяцев долгого лечения. Но это была лишь маска, и сейчас она не могла от неё избавиться. Было уже слишком поздно сбрасывать напускную уверенность, переставать отпускать о себе несмешные шутки и фальшиво улыбаться. Она не могла начать жаловаться матери или поплакать у неё на плече, потому что это сломает всех остальных.
Она была их опорой.
— Моя маленькая героиня, — произнесла мать.
Ребекка опять почувствовала её руку на своей лишённой волос макушке. Ей хотелось скинуть эту руку, накричать на мать: “Разве ты не знаешь, что это больно? Сейчас всё причиняет боль!”
— Ты так старалась. Ты заслуживаешь большего.
И вот тогда, по её голосу и словам, Ребекка поняла, что умирает.
Она испытала смешанные чувства. Некоторое облегчение. Химиотерапия прекратится, ей перестанут причинять боль. Но также и гнев. Гнев был всегда. Почему мать не может просто рассказать ей? Когда они наберутся смелости и открыто всё сообщат?
Судя по всему, не сегодня. Ребекка услышала, как мать отодвинула стул и встала. По приглушённым шагам стало ясно, что она удаляется по коридору.
С тех пор, как началась терапия, слезам стало труднее появляться. Большую часть времени картинка расплывалась в глазах, они покраснели, чесались и были слишком сухими для слёз. Но, видимо, сейчас время пришло. Она долго лежала на боку и смотрела в окно на панораму Лос-Анджелеса. Слёзы стекали по лицу, пробегали через нос и вниз, к уху, капали на подушку.
Её внимание привлекла жёлтая вывеска, хорошо заметная на синем и тёмно-фиолетовом закатном фоне. Известный логотип сети фастфудов.
Её поразила мысль, что она никогда там больше не поест, никогда не получит специальный детский обед с пластиковой игрушкой, рассчитанный на малышню на десяток лет младше. Она никогда не выбрасывала эти игрушки и потихоньку наполняла ими верхнюю полку комода с подобными пластиковыми безделушками.