Наконец, король остановился подле Шривы, что все еще сидела на столе, довольно прелестная в своих слезах, и весьма жалобно рыдала, закрыв лицо обеими руками. Некоторое время он смотрел на нее, затем снял ее со стола и, сев в свое огромное кресло, усадил к себе на колени, придерживая одной рукой, а другой нежно отводя ее ладони от лица.
— Ну, будет, — сказал он, — Я не виню тебя. Перестань плакать. Подай мне со стола вон то письмо.
Она повернулась и протянула руку к пергаменту.
— Узнаешь мою печать? — спросил король.
Она утвердительно кивнула.
— Читай, — сказал он, отпуская ее. Она стала возле светильника и начала читать.
Король подошел к ней сзади. Он обнял ее, наклонившись, чтобы жарко прошептать ей на ухо:
— Видишь, я уже выбрал своего полководца. Я позволяю тебе об этом знать потому, что не собираюсь отпускать тебя до утра, и не хочу, чтобы ты думала, будто твоя красота, как бы ни была она мне приятна, обладает достаточно могучими чарами, чтобы повлиять на мои замыслы.
Расслабившись и обессилев, она откинулась ему на грудь, а он целовал ее шею, глаза и горло. Затем ее губы встретились с его губами в долгом и чувственном поцелуе. Руки короля жгли ее тело, словно угли.
Думая о Коринии, кипящем от злости перед открытыми дверями в пустые покои, леди Шрива, тем не менее, была довольна.
XVII
Король выпускает своего сокола
Наутро леди Презмира пришла просить аудиенции у короля и, будучи впущена в его личные покои, остановилась перед ним, прекрасная и величавая.
— Господин, — промолвила она, — Я явилась, чтобы поблагодарить вас, для чего мне не представилось подходящего случая прошлым вечером в пиршественном зале. Поистине, нелегкая это задача, ибо, если я буду говорить начистоту, может показаться, будто позабыла я о Корунде, который это королевство заслужил; если же заговорю чересчур напыщенно, то покажется, будто я преуменьшаю вашу щедрость, о король. А неблагодарность есть ужасный порок.
— Госпожа моя, — ответил король, — Тебе не нужно благодарить меня. На мой взгляд, великие дела славят себя сами.
Тогда она поведала ему о полученных из Импланда письмах Корунда.
— Легко заметить, господин, — сказала она, — как в эти дни вы подминаете под себя все народы и усаживаете на престолы новых вассальных королей к вящей славе вашей и всего Карсё. О король, доколе будет порочить нас этот демонландский сорняк, что все еще не втоптан в землю?
Король не ответил ни слова. Лишь чуть искривилась губа, на миг обнажив зубы, будто у потревоженного за едой тигра.
Но Презмира отважно продолжала:
— Господин, не гневайтесь на меня. Думается мне, верному слуге, удостоенному чести своим хозяином, подобает искать, как еще ему услужить. И какую еще услугу может оказать вам Корунд, как не повести за море на запад военный флот и не покончить с ними, пока их мощь не восстановилась после того удара, что вы нанесли им в прошлом мае?
— Госпожа моя, — произнес король, — Это моя забота. Я скажу, когда мне потребуется твой совет, и сейчас — не этот момент, — и, вставая, словно желая положить конец беседе, добавил: — Я собираюсь сегодня поохотиться. Говорят, будто у тебя есть ручной сокол, что в полете превосходит лучшего из соколов Кориния. Погода ясная и тихая. Не возьмешь ли его с собой и не покажешь ли, как он настигнет цаплю?
Она ответила:
— С радостью, о король. И все же, заклинаю вас добавить одну любезность ко всей ранее оказанной доброте и выслушать еще кое-что. Что-то подсказывает мне, что вы уже обдумали это предприятие, и, боюсь, своим отказом даете мне понять, что руководить им будет не Корунд, но кто-то другой.
Темный и неподвижный, словно встречающая ясное утро его черная крепость, стоял, глядя на нее, король Горайс. Сочившийся сквозь восточные окна солнечный свет окрашивал тяжелые кольца ее волос в тлеющие красно-золотые тона и сверкающими лучами отражался от бриллиантов, которыми они были заколоты. После паузы он сказал:
— Представь, что я садовник. Я не обращаюсь за советом к бабочке. Пусть радуется, что для нее растут розовые кусты и красный очиток, и если ей их недостаточно, я по первой просьбе дам еще, как и тебе дам я в Карсё еще балов и пирушек, и прочих забав. Но война и политика — не для женщин.