– Не больше… но, боюсь, и не меньше, – выдавил он, чувствуя, как холодеют пальцы.
Шаги стихли. Тишину нарушало лишь его собственное неровное дыхание.
– Расскажи про дочерей своих, несватанных, – неожиданно приказал голос.
– Зачем вам?.. – начал было Горислав, но тут же спохватился, не решаясь спорить с хозяином замка. – Старшая, Мирава. Умница, рукодельница. Ткёт добротно. А стряпает – что вся деревня про таланты знает. Тихая, покорная. Невеста завидная, да все женихов перебирает. Средняя, Божена… – он на мгновение замялся, подбирая слова. – Что ж, душенька наша. Песни поёт, пляшет так, что за сердце берёт. Со всяким найдёт общий язык, хоть с медведем лесным. Даже если не по душе человек ей, а подход нащупает. И младшая, Ясна…
Он замолчал, сгорбившись. Искал, что же сказать о самой странной своей кровинушке.
– Ясна… Красавица, право слово, глаз не отвести. Да только… не в себе, что ли. Вся в своих книгах да травках садовых. В огороде копается не хуже любого мужика. Бабы шепчутся, что ведьмой уродилась… Из-за прядки седой на голове бедовой. Да и умная она, слава Богу. Но, видать, слишком уж умная для бабы деревенской. Порой слово скажет – вгоняет в краску, не в бровь, а в глаз. Оттого помалкивать стала, разве что с сестрами беседу найдет. Дочки мои взрослые уже, не малые, но всё ж дети мне.
Из темноты донёсся протяжный рык, похожий на ухмылку или краткий выдох.
– Хм. Слушай же, купец Горислав, моё предложение. Я оплачу твои долги. До последнего медяка. И дам тебе сверху мешок червонцев, чтоб ты дочкам своим гостинцев привез, можешь сказать, что заработал сам, на ярмарке. Но… Младшая. Твоя Ясна. Год она проживёт у меня. Здесь, в этом замке. Как гостья, не пленница.
Тишина стала тягостной. Горислав услышал, как с треском догорает свеча в канделябре.
– Нет… – прошептал он. – Нет, сударь, что вы, это невозможно… Что… Что я ей скажу? А люди? Что подумают?
– А на что тебе домыслы людей, если ты помрешь от долгов своих? – голос прозвучал в упор, прямо над ним. Горислав почуял тяжёлое, тёплое дыхание, пахнущее зверьем. – Я не лжец. И злого умысла не имею. Был бы – ты бы дальше ворот не прошел, поверь. Решай сам.
Сердце Горислава бешено колотилось. Он видел перед собой дочерей. Умоляющий нежный взгляд Миравы, весёлые искорки в глазах Божены… и спокойный, слишком уж понимающий вид Ясны. Именно это «понимание» и добивало его. Он сглотнул горький ком слюны. Предательство сковало изнутри тяжелым холодом. Он представил и крики мануфактурщиков, и студеную решётку темницы, и озлобленных судей… Рука сама собой сжалась в кулак.
– Год? Гостьей? – хрипло выдохнул он, уже не спрашивая, а пытаясь убедить себя. – Всего год?.. И долги уплачены, и червонцы?
– Слово моё крепко, купец. Крепче камня моих стен. Не сомневайся.
– Ладно… – Слово вырвалось тихо, и тут же накатила тошнотворная легкость, казалось, с него и впрямь сняли удавку, позволив кивнуть с чистой шеей. – Руку на том.
Из тьмы навстречу его дрожащей ладони двинулась тень. Что-то огромное, мрачное, лишь на миг подсвеченное мерцающим пламенем канделябра. Во всем его зловещем облике не было ни капли человеческого. Сделка заключена.
***
Тень от старого дуба нависла над купеческим домом, подчеркивая его непостоянную натуру: некогда крепкий сруб темнел и серел, но резные наличники на окнах еще хранили следы былого состояния. Здесь, на скрипящей лавке, грелись под мартовским солнцем дочери – этакое живое воплощение надежд купца и его вечной неуверенности в завтрашнем дне.
Мирава, старшая, с лицом румяным и кротким, выводила на пяльцах алую калину. Глаза ее карие светились тихим, смущенным восторгом.
– А Елисей-то, с мельницы… Вчера опять провожал до крылечка. Говорит, у него есть дело важное к отцу нашему. Наверное, свататься скоро придет, – рассказывала она спокойно и ровно, едва выдавая девичью надежду. – Хороший он парень…
– Кто, Елисей? – фыркнула средняя, Божена, черноволосая и гибкая, как молодая ивушка. Она перебирала свои косы, и в ее лазурных, слишком быстрых глазах плескалась насмешка. – Да ну тебя, он с половиной деревни так «гулял». Со мной вот до прошлой осени под березой… песни распевал. А где свадьба-то его? Холостяком так и ходит, пустоцветина.
Ясна, младшая, молчала. Она сидела, поджав ноги, и водила пальцем по желтоватым, истертым страницам своего травника, стараясь не вслушиваться в разговор. Книга пахла ромашкой, которую она как-то сушила меж страниц, и этот запах был ей милее сплетен да обсуждений.