Я с трудом отвела взгляд от посла. В гневе он казался еще красивее: черные глаза сверкали огнем, четкую линию носа и щеки завершали пухлые яркие губы, которыми с радостью насладилась бы любая женщина, да и многие мужчины не отказались бы их поцеловать. Восхищение мое не укрылось от Аретино, и он попытался пробить брешь в позиции дона Диего:
— Маргарита, я вижу, вы высоко оценили заученную элегантность нашего посла. Воистину, он достоин славы императорского двора.
Тут в разговор вмешался Тициан, с блистательной иронией вступившись за легендарное испанское тщеславие, может, чтобы избавить меня от смущения, может, потому что с симпатией относился к дону Диего.
— Никакой заученности, можете мне поверить, уж у меня глаз наметанный. Дон Диего даже не замечает, что на него смотрят. Ни разу не видел его перед зеркалом. А ведь есть мужчины, которые минуты без зеркала не обойдутся и часами умащивают волосы ароматными мазями, репетируют поклоны или упражняются в остроумии.
Последние слова он произнес особенно строгим голосом, явно адресуясь к Аретино. Потом продолжил:
— И оттащить их от зеркала — само по себе трудное занятие, настолько им нравится собой любоваться.
Аретино встал и поднял бокал за естественное изящество имперского посла, и этот тост поддержали все.
В конце обеда, когда расправились с марципановым тортом, Тициан усадил меня на мягко обитую скамеечку рядом с делла Каза, а Пьетро Аретино повел дона Диего и дожа в студию полюбоваться на собственный, блестящий маслом еще не просохших красок портрет.
Делла Каза сразу приступил к делу.
— Маргарита, у меня к вам предложение от моего патрона, его преподобия кардинала Алессандро Фарнезе, племянника Папы. Он без памяти влюбился в Данаю, для которой вы служили Тициану моделью, и Тициан его заверил, что оригинал намного превосходит копию красотой.
Я приняла эту фразу как комплимент, а он глядел на меня, ожидая, что я улыбнусь.
Делла Каза продолжил таким тоном, словно говорил о деле государственной важности:
— Он желает, чтобы вы приехали к нему в Рим. Все его мысли только о вас. Я уверен, что для такой женщины, как вы, это весьма заманчивое предложение. Конечно, в Венеции высоко ценят вашу красоту и изысканность, но, полагаю, вам не стоит напоминать, что кардинал — покровитель художников и писателей и что он необычайно щедр. Он предоставляет в ваше распоряжение достойный вас богатый дом с тремя слугами.
«С тремя тюремщиками», — подумала я. Видимо, на моем лице отразилось сомнение, и он поспешил уточнить, расплывшись в улыбке и взяв меня за руки:
— Я знаю, о чем вы думаете, но вы ошибаетесь. Вы будете абсолютно свободны, и вам положат содержание в сто скудо в месяц, а это больше, чем содержание, которое он предложил нашему Тициану.
Более дотошного адвоката кардиналу было бы не найти.
Старый художник кивнул, словно нашел вполне естественным расхождение в суммах нашей аренды. Делла Каза воспользовался одобрением Тициана:
— Вы можете отправиться в Рим в конце лета вместе с Тицианом, который едет, чтобы написать несколько портретов Папы и его семьи. Вас будет сопровождать венецианский эскорт, так что безопасность путешествия обеспечена. У вас есть месяц, чтобы обдумать это предложение. Надеюсь, излишне напоминать о его конфиденциальности. Да и вряд ли будет приличным гражданке Венецианской республики отказать кардиналу в любезности.
Вот так предложение превратилось в угрозу. Стало ясно, что нунций не намерен дальше обсуждать эту тему. Во время разговора Тициан несколько раз трогал пальцем грудь, как делал всегда, когда обдумывал, какой тон выбрать для закрепления краски, потом погладил меня по руке. Он был человек практичный и привык подчиняться капризам власть имущих.
— Подумайте, какое прекрасное предложение, Маргарита. Кардинал Алессандро, князь среди кардиналов. Пройдет немного времени, и, если сможете себя правильно поставить, сумеете обеспечить себе будущее…
— Путаны, маэстро, — добавила я недостающее слово, — будущее путаны.
Это была правда, и тут я оказалась практичнее старого художника.
Вошли дон Диего, дож и Аретино, перебрасываясь шутками о том, сколько лет маэстро убавил Аретино, сохранив полное сходство. На такое чудо был способен только Тициан.
— Может, и Папе удастся скинуть лет двадцать, — хихикнул нунций. — Вы же понимаете, как важно для того, кто у власти, выглядеть молодым и сильным. Пока даже самые заклятые враги Папы не могут поставить под сомнение его интеллект. Но восемьдесят лет есть восемьдесят лет, и если волшебная кисть Тициана убавит год-другой, то от этого выиграет вся христианская церковь. Мы уверены, что если Тициан напишет портрет Папы, то во всем мире его таким и станут видеть, и Папа избавится от необходимости показываться на людях.