Курсант не отвечал. Стало так тихо, что были слышны за окном шаги часового.
- Слышь, Федя, что с тобой?
- Ничего... Ослабь немного повязку.
Бойцы виновато попятились к своим койкам и затихли. Федя лежал молча. Ленька встревоженно глядел на побледневшее лицо курсанта, готовый сделать все, чтобы ему было легче.
- Как не хочется умирать, - вдруг сказал Федя.
- Да ты что? - испугался Ленька. - А ну брось думать об этом...
- Устинов, ты ему подушку поправь, - робко подсказал кто-то из темноты.
- Попить хочешь, Федя?
- Спасибо... Кажется, немного полегчало.
Перед рассветом привезли партию раненых. Дядя Яша, сестры и кое-кто из выздоравливающих помогали размещать прибывших. Тех, кто не мог передвигаться, вносили на шинелях и опускали на пол, на соломенную подстилку.
В лазарете запахло йодом, и всюду царила деловая суета. Скоро раненые затихли, и стало слышно, как гремела вдали орудийная канонада, точно со степи приближалась гроза.
4
В полдень на выручку лазарету прискакала группа разведчиков во главе с Байдой. Он получил задание сопровождать раненых в тыл и, если налетят враги, защитить их.
Курсант Стародубцев с утра чувствовал себя хорошо и даже запросился на волю. Ленькины друзья-разведчики вывели его на солнышко, и Федя заулыбался:
- Эх как здесь хорошо! Что же вы, такие-сякие, держали меня в темнице?
У Феди плохо действовала рука. Она висела на марлевой повязке. Голова тоже была перебинтована, и только глаза сияли радостью.
Лесной пруд, или, по-местному, ставок, находился невдалеке от дома лесничества. Там было много рыбы и особенно раков. Махметка первым разделся, повесил на дерево саблю, а сам с разбегу бултыхнулся в воду. За ним нырнул Сергей, и началась между ними веселая возня, брызги, плавание наперегонки.
Подседланные кони, пофыркивая, паслись на зеленой травке.
Павло Байда и Ленька не отходили от курсанта. Они расстелили шинель, осторожно усадили на нее Федю. Повар Антоныч принес угощение: привезенные разведчиками спелые помидоры, желтые сливы, несколько дынь и буханку белого хлеба. Продукты были разложены на траве, и раненый под наблюдением Антоныча не спеша подкреплялся.
- Федя, выздоровеешь, переходи к нам в кавалерию, - говорил курсанту Павло Байда, - дадим тебе коня, научим шашкой рубать.
- Нет. У вас своих рубак достаточно. А я должен вернуться к своим - пусть знают, что остаюсь жить на земле...
Махметка и Сергей ловили в ставке раков, бродили вдоль берега и тихонько переговаривались, шарили руками под корягами. Ловить раков весело и страшно, они ползают по дну, щекочут усиками ноги. Махметка хватал рака, взвизгивал от радости и выбрасывал добычу на берег. Раки трепетали в траве, расползались, и Ленька собирал их в котелок. Там они возились, шурша жесткими панцирями и клешнями.
Неожиданно прискакал всадник и, не останавливаясь у лазарета, помчался к ставку. Разведчики узнали бойца-поляка, которого в шутку дразнили «Пилсудским». Он победно размахивал газетой, спешился на ходу и подбежал к товарищам:
- Браты, рабочие всего мира с нами! Послушайте, что пишет газета: «Рабочие Германии открыто выступают против войны в Советской России...»
- Да ты читай быстрее, прохвессор, - засмеялся Петро Хватаймуха.
- Устинову дай, он скорее прочтет.
Но тот никому не давал газету. С особой радостью он читал, как грузчики в порту Гамбурга отказываются грузить оружие для панской Польши и для Врангеля.
- Держись, Антанта! - громко воскликнул он. - Врангелю, пся крев, капут и домовина с музыкой!
В эту минуту Махметка, у которого был с Сергеем спор, кто поймает добычу крупнее, выбросил на берег зеленого рака с выпученными глазами.
- Врангель попался. Лови!
В траву шмякнулся рачище, у которого одна клешня была маленькая, а другая длинная и до того цепкая, что пучок типы, зажатый ею, невозможно было вырвать.
Сергей долго шарил в норе и тоже вытащил такое страшилище, что бойцы на берегу столпились вокруг черного замшелого рака и боялись взять в руки.
- А этот настоящий Ллойд Джордж, - сказал Федя Стародубцев, рассматривая черно-зеленого рака.
- Ну, а это сам Вильсон, - усмехнулся Антоныч, - Вон как глазища вытаращил: весь мир хочет сожрать.
В одном котелке раки уже не вмещались, вываливались через край и ползли к воде. Кто-то принес ведро, в него ссыпали улов и повесили над костром.
- Добрая будет закуска, - сказал Антоныч, подбрасывая в костер кизяк и щепки. Пламя разгоралось, дым повалил клубами и стелился над ставком.
- Эй, на берегу, прекратите дымовую завесу! - кричал Сергей, вылезая из воды.
Постепенно все снова собрались возле Феди. Раки закипели, а повар, сцедив воду, высыпал на траву краснокирпичных раков. Самого большого дали Феде.
- Бери Ллойд Жоржика, - сказал Сергей, держа рака за усы.
- И вот этого Мильерана ему отдайте, - предложил Павло Байда и выбрал второго крупного рака. - Держи, курсант!
- Еще Пилсудского возьми, - сказал боец-поляк и дал Феде самого маленького, не больше мизинца, тщедушного, пахнущего тиной рачонка.
Федя попросил товарищей расстегнуть шинель - ему стало душно. Расстегнули ему и ворот гимнастерки. Показалась белая повязка на груди, а из-под нее синеватые контуры татуировки.
- Федя, а почему у тебя Парижская коммуна на груди? - спросил Хватаймуха.
- Потому что она у меня в сердце, - сказал Федя. - Первая в мире пролетарская власть. Семьдесят два дня держалась...
- А потом?
- Потопили Коммуну в крови. - Федя помолчал и добавил с горечью: - Так и погибла первая рабочая революция.
- А я думаю: не погибла, - твердо сказал боец-поляк. - Вы, русские, продолжаете дело парижских коммунаров, а мы - поляки, немцы, французы, болгары - пойдем с вами, потому что нам тоже нужна пролетарская революция.
- Правильно, товарищ, - сказал Стародубцев, - мы не за себя бьемся, а за всех пролетариев мира. Мы армия мировой революции - вот кто мы такие!
Бойцы невольно затихли, слушая Федю. А он продолжал:
- Молодежь становится международной силой. Вы слышали о Первом конгрессе КИМа? В прошлом году нелегально собрались делегаты в Берлине, приняли устав борьбы против капитала. Ничего... Мы еще будем свидетелями того, как вспыхнут битвы рабочих с буржуями во всем мире, поднимутся на бой американские рабочие, английские, итальянские, а какой-нибудь Форд переоденется в женское платье, как наш Керенский, и сбежит, а в его дворцах откроют рабочие клубы, детские сады и бесплатные университеты для рабочих...
- Федя, а вот наш Сергей говорит, что в Коммуне денег не будет, верно это или нет? - спросил Антоныч.
- Пускай сам и объяснит, - сказал Стародубцев с улыбкой.
Сергей оторвал клешню рака, пожевал ее с хрустом и сказал:
- Деньги - зло великое для смертных. Из-за денег обречены на гибель города, и отчий дом изгнанник покидает, и, развратив невинные сердца, деяниям постыдным учат деньги...
- Артист! - усмехнулся Байда.
- Прохвессор, - подтвердил Хватаймуха. - Только ты скажи, как без денет на базар ходить?
- Талоны напечатают, - сказал Антоныч.
- Ишь ты, - усомнился Хватаймуха. - Это каждый наделает себе талонов.
- Расстреливать таких без суда, - сказал Махметка.
- Зачем? Надо таких талонов напечатать, чтобы нельзя было подделать.
- Чудак, - засмеялся Сергей. - Это и есть деньги: красивые талоны стоимостью в сто рублей, десять, пять...
- Тогда к черту талоны! Товарами обмениваться, а жалованье натурой платить. Заработал - получай что хочешь.
- Это натуральное хозяйство, - объяснил Федя. - Ты зовешь назад. Натуральное хозяйство вышло из первобытного общества.
- А по-моему, деньги и есть самое первобытное, - сказал Сергей. - И еще неизвестно, где человек дичает больше: в первобытности или в современном мире под властью денег?