- Врешь, скотина, - сказал Шатохин, не оборачиваясь. - Во всяком случае, если бы знал, то делился бы вернее.
- Не беспокойся, я сегодня тоже не промахнусь... - отпарировал Ленька. - Кадет - на палку надет...
Хотелось высказать врагу все, что накопилось в душе. Не имеет права жить на земле такой паразит. Правильно говорил Сиротка, что всякий буржуй за свое благополучие мать родную погубит. Буржуй никогда не насытится своим богатством: всех бы он раздел, обманул, ограбил, лишь бы увеличить доход. Истреблять надо таких! Стирать с лица земли!
- «Не помню». «Не имею чести»! - Ленька передразнивал пленного. - Забыл, как в Шатохинском твои бандиты убили шахтера Барабанова?
Шатохин замедлил шаг, обернулся и сказал глухим голосом:
- Мели, Емеля, твоя неделя...
- Я тебе покажу Емелю!.. Отца родного вспомнишь, святых помянешь...
- Знать тебя не знаю, - огрызался кадет.
- Знаешь... И Ваську знаешь, который тебя за ногу с лошади сдернул на речке Кальмиус.
Дорога спускалась в балку с обрывистыми каменистыми стенами. Ленька приказал пленному идти к скале, где из трещин росли выгоревшие на солнце кустики травы.
- Стой! - скомандовал Ленька, поднимая маузер. - Повернись лицом!
Шатохин не шевелился, уперся лбом в скалу и молчал, потом резко обернулся, и Ленька не узнал его: белые губы были сжаты, лицо перекосилось.
- Стреляй, подлец!
- Не спеши... Помолись своему буржуйскому богу...
- Стреляй, мерзавец!.. Ты потому храбришься, что в руках у тебя оружие, а у меня ничего нет. А если бы ты встретился мне в бою, тогда бы драпал от меня пуще зайца.
- Что ты сказал?
- То, что слышал. Ты кухаркин отпрыск, хамло неумытое. Не строй из себя героя. Твой отец был мужланом, и в тебе самом течет рабская кровь. Это даже по харе твоей видно. Ты, поди, и стрелять не умеешь...
Ленька растерялся. Ни от кого не слышал он таких обидных слов. Так ему стало больно, что рука с маузером сама собой опустилась. Всплыла в памяти детская битва на речке Кальмиус. Тогда Васька не стал казнить пленного кадета, а поднял его на смех. «Иди, - сказал он, - и знай, как с пролетариатом воевать». Васька поразил ребят благородством, зато кадет ушел освистанный. Вот это была победа!..
- Значит, в бою я бы от тебя бежал? - спросил Ленька, еле сдерживая себя от обиды.
- Еще как!.. Только пятки сверкали бы. Ведь ты от природы трус.
Зеленые круги поплыли перед глазами Леньки - так зашлось сердце от обиды.
- Ну вот что, гад ползучий... Я тебя отпускаю. Слышишь? Тикай! Найду я тебя в открытом бою, и тогда посмотрим, кто храбрый, а кто трус. Чего стоишь, буржуй вонючий? Тикай, пока сердце мое не остыло, иначе я из тебя решето сделаю!
Геннадий Шатохин сделал неуверенный шаг в сторону, потом другой, поминутно оглядываясь, пошел - и вдруг стал карабкаться вверх, цепляясь руками за кусты. В один миг добрался он до вершины балки, еще раз оглянулся; и только тогда Ленька понял, какую оплошность допустил. Он будто окаменел от мысли, что совершил непоправимое, кинулся вдогонку, крича: «Стой, стой, гад!» Выстрелил два раза вслед и стал взбираться на гору. Уцепился за камень и сорвался. Пока поднимался снова, кадет исчез. Он еще пробежал несколько шагов, бросился в одну сторону, в другую. Кадета нигде не было. Лишь каркала ворона, точно дразнила его, разиню.
Чуть не плача от досады, Ленька пошел к штабу.
7
- Ну как, выяснил свои отношения с «земляком»? - спросил Папаша, когда Ленька пришел в штаб.
- Такой не промахнется, - весело добавил Байда.
Ленька молча отстегнул ремень, снял через голову маузер, шашку, все это положил на стол и, отступив на шаг, замер - руки по швам.
- В чем дело? - спросил Папаша.
- Арестуйте меня, товарищ командир, - проговорил Ленька серьезно.
- За что?
- Я отпустил беляка.
Все, кто был в комнате, с удивлением подняли головы.
- Как отпустил? Зачем?
Ленька виновато молчал.
- Отвечай, почему отпустил пленного?
- Стыдно признаться...
- Знаешь что: ты не в церкви перед попом, а в штабе. И не загадывай нам загадок.
- Пацаном я себя повел, товарищ командир, как дите малое поступил. Совестно сказать, но там не сдержался.
- Может быть, расскажешь толком?
- Обидел меня кадет: обозвал трусом. Если бы, говорит, мы в бою встретились, то я бы тикал от него как заяц... Только не в моем характере бегать от врага.
Командиры зашумели: одни осуждали Ленькин поступок, другие одобряли его.
- Воин Красной Армии должен быть гордым, - сказал Папаша. - С этой стороны ты прав. Но толковать по-своему воинский устав тебе никто не разрешит. Дежурный, вызовите конвой!