— Он заплатил за свое предательство, — сказала я своей подруге. Вчера я вынула ее голову из ведра и поставила в мелкое блюдечко с консервирующим раствором. Этот сок всасывается через шею и растекается по всему «фрукту». Голову приходится время от времени полностью погружать в раствор, чтобы она не загнила, но так, стоя в блюдце, она может разговаривать со мной. Хотя не такое уж это удовольствие.
— А как быть с твоим предательством? — взвизгнула она. — Ты держишь меня, плод Вечного Древа, здесь, продлевая тем самым мои муки и лишая возможности умереть и родиться снова. Уж тогда найди для меня тело, куда вселится моя душа. Такое тебе по силам. Ты же помнишь древнее замогильное пророчество: _проклятые_навсегда_не_умирают._ Вот та девушка, которую ты похитила, вполне подойдет. Отдай мне ее физическую оболочку, и пусть себе ее душа бродит, неприкаянная.
— У меня ее нет, — объяснила я. — Ее тело лежит в больнице, а мне принадлежит только душа. Но идея неплоха. Я ведь могу подыскать для тебя другое тело, ну, скажем, какого–нибудь животного. Свиньи, например. В прошлом такое практиковали.
— Не смейся надо мной! — прошипела она. — Не забывай: мы были как сестры. Мы делили все.
— У меня была когда–то сестра, — ответила я. — Кровная сестра–близнец, Морган. Мы делили все. Наши души сливались, мы были единым целым. Но она предала меня, пойдя на поводу у своей похоти. Она отказалась от стези ведьмы и борьбы за власть ради химеры, называемой любовью. Чтобы спастись, она обратилась против меня — меня! — и умерла в горечи. Она висела на Вечном Древе, проклиная мое имя. Вот она, твоя хваленая сестринская верность!
Пока я говорила, Негемет мурлыкала и терлась о мои ноги.
— Я была не такой, — возразила голова. — Я никогда не подводила тебя, никогда не обманывала.
— Но не потому, что тебе этого не хотелось! — сказала я, дразня ее, и по страху в ее глазах поняла, что это правда. Я погладила ее по щеке — она была еще молода и упруга, поскольку плод еще не дозрел. — Не волнуйся, моя дорогая Сисселоур, Я буду обращаться с тобой только так, как ты того заслуживаешь. — Я знаю, ей хотелось отшатнуться от меня, но она не могла. Впрочем, я не собираюсь причинять ей вреда — пока не собираюсь. Ее общество мне приятно, несмотря на ее ядовитый язык.
На кухне Гродда нянчилась с малышом. Я хотела человеческого ребенка, но нынче их трудно достать. Раньше было много детей, желанных и не очень, — крестьяне плодились, как кролики. А теперь наизобретали всяких противозачаточных пилюль, мазей, презервативов, и после этого женщины жалуются на бесплодие и бегут к врачу, как раньше ходили к ведьмам, умоляя прочитать заклинание или дать зелье, чтобы исполнились их сокровенные мечты. Да, взрослых стало больше, а детей меньше. За младенцами так следят и ухаживают, что даже больные и калеки благополучно вырастают и доживают до старости. Гродда нашла теленка. Я даже не спрашиваю где; ручаюсь, какой–нибудь фермер сегодня хватится его и будет оплакивать, как мать, потерявшая ребенка. У него были тонкие ножки, большие глаза и мягкие розовые уши. Он сосал молоко из бутылочки, которую дала ему Гродда. Вполне подойдет, подумала я. Накинув ему веревку на шею, я отвела его в оранжерею.
Страж уже ждал. Его бледное раздувшееся тело сливалось с листвой и лунными бликами. При моем появлении Дерево шевельнулось, зашелестело. Я отвязала теленка, и он стоял, беспомощно озираясь и зовя свою маму. Потом лунные блики и тени словно собрались вместе и метнулись к теленку. Он замычал еще разок, удивительно по–человечьи, что доставило мне немало удовольствия. Второй раз у него вышел только сдавленный шепот, а потом он и вовсе замолчал. Послышалась какая–то возня, шуршание — теленка связали и отволокли в укромный уголок, чтобы полакомиться им на досуге. Позже я слышала, как из угла доносились хруст и чавканье. А когда вернулась туда утром, я нашла только дочиста обглоданные кости да череп, и никакого запаха крови.