Хорошо было и то, что, согласно легенде, Джек являлся сыном графа, в связи с чем полковник предоставил в его распоряжение соответствующие средства.
— Ты в порядке, Пип? — спросил Уоткин, вернувшийся из уборной, куда выходил облегчиться.
— Как и всегда, сэр рыцарь, когда мой стакан полон, — отозвался Джек, поднимая посудину и внося свою лепту в веселый гомон, поощрявший слуг, разносивших вино.
— Ваше здоровье, господа! — воскликнул он.
— И ваше, юноша, — послышался крик.
В маленьком зальчике собрались человек десять, и когда чаши наполнились, опустели и наполнились снова, пошел общий галдеж.
— Позвольте мне, — сказал Джек, вновь наклоняя бутыль над бокалом Уоткина.
— Ох, Пип, балуешь ты старика, — отозвался тот с притворным смущением.
Джек сам не знал, как это вышло, но чуть ли не с того момента, как Уоткин подгреб к нему, глазевшему, задрав голову, на палаццо Мути, у них зародились отношения сродни представленным в пьесе, которую он смотрел в Бате. Джек как бы сделался принцем Хелом, а Уоткин — Фальстафом. Правда, внутри поношенного черного одеяния последнего наверняка поместилась бы пара самых тучных актеришек с Оршад-стрит, но вряд ли, даже объединив дарования, эти малые смогли бы отвечать роли лучше. Во всяком случае, Уоткин в реальной жизни был так же склонен к выпивке, приступам меланхолии и напыщенной речи, как соответствующий его образу персонаж пьесы Шекспира. Более того, он и вправду являлся рыцарем, хотя его родовое поместье в Норфолке давно было конфисковано, а шанс вернуть себе вотчину для него могла обеспечить лишь успешная реставрация Стюартов. Посему Уоткин был рад возможности понемногу вытряхивать из молодого приятеля золотишко, а тот с удовольствием предоставлял ему эту возможность. Уоткин, на худой конец, в отличие от многих рядовых якобитов, балансирующих на грани полнейшего обнищания, имел не только прекрасный голос, но и приличную смену платья и постель, которую он ни с кем не делил (да и, собственно, вряд ли хоть кто-то рискнул бы на это решиться). Ну а самое главное, у него имелись связи в палаццо Мути.
Именно на эту тему он и предпочел завести разговор.
— У меня есть новости, парень. Англиканская служба. Я раздобыл для тебя разрешение посетить ее.
Он порылся в кармане своего жилета и извлек оттуда серебряный крестик, обвитый дубовыми листьями Стюартов, по размеру сходный с жетонами, дававшими право на вход в сады развлечений Воксхолла.
— Пропуск, сразу скажу, постоянный, то есть если ты там не оплошаешь… — Уоткин громко рыгнул. — О, прошу прощения. Так вот, если ты не поведешь себя… хм… нетактично, то сможешь демонстрировать там свою преданность и свое благочестие снова и снова.
Джек, напустив на себя приличествующий случаю восхищенный и благоговейный вид, принял крестик. Поскольку большую часть приверженцев якобитского дела составляли в основном протестанты, король Джеймс, будучи сам католиком, все же добился у Папы разрешения устроить в своей резиденции протестантскую часовню с ежедневными службами — единственную в Риме. Едва прознав об этом, Джек понял, что должен всеми правдами и неправдами получить туда доступ. Ведь часовня находится во дворце, то есть именно в том самом месте, куда в конечном счете, добравшись до Рима, явится за приказами Хью.
— Замечательно! — воскликнул юноша, в данном случае ничуть не покривив душой. — А ты сможешь составить мне компанию, а, Уотти?
— Ну, ты же знаешь, что я бью поклоны… хм… в другом месте.
Толстые, как сосиски, пальцы, прежде чем снова схватиться за чашу, изобразили в воздухе витиеватое подобие распятия.
— И кстати, о поклонении… — Благодетель вынул платок, чтобы промокнуть пот на лице. — Расскажи-ка мне еще раз о возлюбленной, с которой тебе пришлось расстаться. Воистину, в твоей печали я вижу отражение своей собственной.
В первый же вечер их знакомства, сопровождавшегося обильными возлияниями, Джек, все еще горько переживавший разлуку с Летти, не удержался и выложил собутыльнику горестную историю своих с ней отношений. Разумеется, у него хватило ума не назвать подлинное имя девушки и умолчать о многих обстоятельствах их знакомства и их расставания, однако страстность повествования была столь сильна, что мигом всколыхнула в Уоткине воспоминания о собственном чувстве, отринутом им ради служения королю.