Та же скованность наблюдалась и на подмостках, где разряженные столь же пышно певцы старательно выводили рулады, обратив к публике нарумяненные и набеленные лица. Голоса их были бесспорно прекрасны (это мог определить даже Джек, вообще-то предпочитавший всем ариям добрую английскую песню, желательно хоровую и с плясками), однако непосредственно действия разворачивавшемуся сейчас представлению явно недоставало. Что же до еще одного привлекательного аспекта театра — хорошеньких актрис, — то в пределах Папского государства таковые вообще не допускались на сцену. Женские партии исполняли мужчины в женских нарядах, и сколь бы ни было превосходно их пение, Джека оно совершенно не восхищало. Он знал, каким образом обретают мужчины такой дивный тембр голосов, и от одной мысли об этом у него тут же щемило в паху. Поэтому Джек весьма рассеянно следил за спектаклем. Тем более что прямо под ним, между забитой простым людом галеркой и посверкивающим драгоценностями партером, находилась пара обособленных лож. Джек, прилагая массу усилий, протиснулся к самому краю райка, откуда, отчаянно вытянув шею и немыслимо извернувшись, сумел туда глянуть. Уоткин, как мог, описал ему эти ложи, но ошибиться было бы невозможно и так: их отмечали два позолоченных геральдических щита с гербами Британии и дома Стюартов.
— Не повезло тебе, — посочувствовал Джеку толстяк, — няттт король как раз вчера удалился на свою виллу в Альбано, чтобы укрыться от летней жары. Но в свое отсутствие он в награду за особое рвение, как и всегда, предоставил обе свои ложи в опере тем, кто по необходимости должен терпеть римский зной, так что там каждый вечер ты сможешь увидеть самых ярых и преданных поборников нашего дела. — Уоткин вздохнул и покачал головой. — Один раз приглашали туда и меня, но, увы… — И он жестом указал на свой латаный-перелатаный потертый камзол и вздохнул снова.
У Джека вид этих «ярых поборников» особенного восторга не вызвал — они, что мужчины, что женщины, мало чем отличались от разряженных в пух и прах итальянцев. Ни в малой степени не будучи якобитом, Джек тем не менее являлся ревностным патриотом и полагал, что его соотечественникам вне зависимости от политических убеждений надлежит выглядеть более по-британски.
Из-под его парика вытекла капля пота. Он смахнул ее и сунул пальцы за тугой воротник, чтобы хоть ненадолго дать отдых шее. Фу, как тут жарко! В ложах внизу трепетали женские веера.
А потом это трепетание прекратилось. Как по команде. Джек глянул на сцену, но там ничего не происходило: предыдущий акт кончился, новый еще не начался. Он снова уставился на партер и на ложи. Везде наблюдалась одинаковая картина: все головы были повернуты, а взоры обращены к чему-то, чего Джек сверху видеть не мог. Пришлось, не обращая внимания на головокружение, еще сильней перегнуться через перила. На что они смотрят?
Он увидел на что. Точней, на кого. И тут же понял, почему ее появление приковало внимание зала. Слишком велик был контраст ее облика с атмосферой надменной и настороженной чопорности, царившей вокруг. Элегантная простота платья девушки, мягкий блеск темных с рыжинкой волос, не закрученных в башню, а ниспадающих волнами на обнаженные плечи с единственным оправленным в серебро рубином, покоящимся над ложбинкой между грудей, — все это ввергло зрителей в ступор. Может быть, как раз вид открытой девичьей кожи, напоминавший среди духоты о свежести и прохладе, заставил замереть веера. Выход Летиции — а это был выход, и куда более впечатляющий, чем что-либо, продемонстрированное сегодня актерами, — словно бы перенес Джека в Бат, на Оршад-стрит. Английская публика там, едва завидев Летти, отреагировала так же, как итальянская, то есть оцепенела.