Лэннет заранее знал ответ, но он должен был заставить Нэн произнести его вслух:
— Чье лицо?
Бахальт кивнула. Она уже видела, что Лэннет все понял:
— Ваше.
Глава 27
▼▼▼
Из гавани навстречу флотилии вышло дряхлое каботажное судно с залатанными парусами и широким низким корпусом неопределенной окраски. Его борта могли послужить наглядной иллюстрацией всевозможных способов заделки пробоин и щелей. Даже на расстоянии было слышно, как суденышко поскрипывает и стонет на каждой волне, будто грешник, только что угодивший в ад. Лэннет подумал, что еще ни разу он не видел такого безобразного корабля. Однако столь же потрепанный ракетомет на носу придавал каботажнику грозный, зловещий вид.
Кейси, как старший по званию, взял на себя переговоры с экипажем похожего на лягушку судна, поднявшего сигнальный флажок «Лечь в дрейф». Каботажник быстро выдвинул трапы и прижался к клиперу с наветренной стороны, лишив его скорости и маневренности. Теперь два судна неторопливо дрейфовали бок о бок.
Кейси в одиночестве стоял на носу, приняв величественную осанку. Широкие рукава его черного с золотом мундира развевались на ветру словно флаги, отражая слепящий солнечный свет. Спутать принца с кем-нибудь другим было невозможно, и тем не менее этикет требовал, чтобы он назвал себя. Безупречным движением он выхватил меч, издав шелестящий звук.
Капитан каботажника стоял на мостике. Он, в свою очередь, обнажил клинок и вскинул его в формальном приветствии. Вложив меч в ножны и поклонившись, он выпрямился, нетерпеливо дожидаясь ответа Кейси. Принц проделал серию движений, демонстрируя свое непревзойденное искусство владения оружием. Капитан следил за ним невозмутимым взглядом.
Нэн Бахальт поежилась и шепнула стоявшему рядом Лэннету:
— Только посмотрите на него. У меня по всему телу пошли мурашки. Его меч словно живой, а у Кейси такой взгляд, словно он находится где-то далеко. Какая красивая церемония. Но она пугает меня до смерти.
— Он проделывал при мне нечто подобное на Атике. — Лэннет помедлил и добавил, словно обращаясь к самому себе: — Теперь все выглядит иначе. В этих движениях мне чудится какой-то смысл, а не просто ритуал.
Кейси вложил меч в ножны, украшенные драгоценными камнями. Плеск волн, скрип корпусов и шелест ветра в парусах отчетливо отдавались в ушах присутствующих.
Кейси тщательно обдумал свои слова и тон, которым их следовало произнести. Отсутствие экипажа на палубе каботажника свидетельствовало о том, что его капитану неясны намерения прибывших. Однако, оставив ракетомет без прислуги, он выражал готовность к мирным переговорам. Кейси решил начать с невинных расспросов. Тем не менее он заговорил на Языке Весенних Листьев; ему оставалось лишь надеяться, что простолюдин поймет скрытый смысл его слов.
— Что скажете, капитан? Порт закрыт на карантин?
— Нет, Ваше высочество.
Кейси напрягся. В голосе капитана угадывались вызов и, что еще хуже, уверенность в себе.
Капитан ждал. Разгадав его уловку, Кейси был вынужден пересмотреть свое мнение относительно невежества капитана. Вздумай он потребовать сведения на этом этапе переговоров, его собеседник получил бы значительное преимущество. Убедившись в том, что принц не собирается прерывать молчание, капитан продолжал:
— Совет Тридцати послал меня известить вас, Ваше высочество, что столица Байдаки Тебес более не является частью королевства.
— Могу я узнать, с кем разговариваю?
— Я — Дарбазо, Ваше высочество. Подобно большинству местных жителей, я был бы рад стать вашим верным слугой, если бы мне позволили. Вам нет нужды говорить на Языке Листьев, сир. Он действует на нервы, а я всего лишь выполняю поручение своей общины. Мы не испытываем к вам враждебных чувств.
— Вы обращаетесь ко мне с дерзкой речью, стоя на палубе жалкой посудины, вопреки закону несущей на борту оружие. Перед лицом принца и флота Его величества вы открыто объявляете себя мятежником. И после этого вы говорите об «отсутствии враждебных чувств»? Полагаю, вы слишком часто прикладываетесь к бутылке и хорошенько подкрепили свои силы, прежде чем отправиться со своей миссией, дружище Дарбазо. Боюсь, что ваш Совет Двадцати грешит тем же пороком.
— Прошу прощения, не Двадцати, а Тридцати. И среди нас нет ни одного пьяного. Совет поместил имперских чиновников под домашний арест. Мы не желаем, чтобы грабители с Атика и алчные мошенники Люмина управляли нашей жизнью. С нас довольно. Мы провозглашаем независимость.