Честь имею
Писательская организация Энска пахла старой бумагой, пылью и давно ушедшим девятнадцатым веком. Горожане давно не выстраивались в очереди за книгами местных авторов, но сам этот особняк с лепниной, спрятанный в тени старых лип, казался городу необходимым — как старинные часы, которые могут отставать, но без которых дом кажется мертвым.
Игорь Сергеевич Иванов стоял у окна своего кабинета и смотрел на опускающиеся в свете фонарей снежинки. Под ребрами снова тянуло — глухо, навязчиво. Утренние слова кардиолога всё ещё звучали в ушах: «Третий звонок, Игорь Сергеевич. Выбирайте: либо кресло председателя, либо возможность дописать ваш роман. Времени мало».
Иванов руководил этим литературным кораблем более двадцати лет. Его проза была похожа на его взгляд: спокойная, глубокая, с той тихой русской печалью, которую не вытравить никаким прогрессом. Но сейчас судно гибло: на рифы его хладнокровно направил собственный протеже председателя, которому Иванов доверил штурвал.
Давид Аронович Смирнов начинал со стихов, в которых амбиции заметно преобладали над мастерством. Он сам вышел на Иванова: принёс рукописи, попросил совета, потом стал появляться снова — то с вопросом, то с предложением помочь. Звонил, справлялся о здоровье, безвозмездно брал на себя организацию литературных гостиных, вкалывал на фестивалях. Был полезен. Был нужен. Был рядом.
Иванов, заметив в Смирнове цепкость и деловую хватку, увидел в нём полезную силу — человека, способного двигать дела, пока сам председатель занят творчеством. Он помог с рекомендациями, ввёл в нужные московские кабинеты, выбил первые творческие награды. Давид умел быть благодарным — во всяком случае до поры.
Поэзия вскоре наскучила Смирнову — в ней было слишком много души и слишком мало прибыли. Чутко уловив ветер перемен, он сменил изящную словесность на брутальную «окопную» прозу. С началом СВО, когда государству потребовались не тонкие метафоры, а звучные лозунги, Давид Аронович оказался в первых рядах: грант от Президентского фонда культурных инициатив не заставил себя ждать.
Сам он пороха никогда не нюхал, но мастерски компенсировал отсутствие фронтового опыта густым державным пафосом и звенящей риторикой. Распробовав вкус бюджетных денег, Смирнов осознал, что кресло председателя — это не только почёт и слава, но и золотой ключ к дверям, которые прежде были для него закрыты.
Пока Иванов ходил по врачам, Смирнов, ставший его заместителем, постепенно переключал нити управления организацией на себя. Действовал он современно и цинично.
Одной из первых его жертв стал поэтический фестиваль «Ромашковое поле». Этот праздник существовал в Энске десятилетиями, задолго до появления Давида, но Смирнов быстро вычислил: это великолепная площадка для нужных знакомств в литературном мире. Пользуясь тем, что председатель кочует по врачебным кабинетам, Смирнов тихо перекроил состав жюри, введя туда полезных столичных критиков и чиновников. Очень скоро он начал искренне относиться к фестивалю как к своей личной вотчине. Когда же Иванов попытался мягко напомнить, что «Ромашковое поле» — это всё-таки детище местной писательской организации, Смирнов посмотрел на него со снисходительным ледяным удивлением:
— При всём уважении, Игорь Сергеевич, лично вы к этому фестивалю уже не имеете никакого отношения.
Задолго до этого Смирнов изящно исполнил поручение Иванова — осовременить союз и создать сайт: домен, хостинг, почту и сообщества в соцсетях он просто зарегистрировал на своё имя. Деньги на оплату исправно брал из общих взносов, но ключи от цифровых дверей положил в собственный карман. Ощутив власть, он начал затягивать петлю. Тогда же у него появилась еще одна полезная привычка: скрытно работающее приложение на смартфоне теперь заботливо фиксировало каждый телефонный разговор с коллегами по цеху. Смирнов тщательно архивировал чужие слабости, оговорки и неосторожные жалобы на Иванова. Медленно, как плющ, он оплетал организацию, отсекая неугодных и формируя свиту из обиженных писателей.
Понимая, что время уходит, Иванов вызвал к себе Нину Петрову.
Нина Алексеевна писала лаконично, скупо, отсекая от текста всё лишнее, словно скальпелем. В ней самой не было ни капли сентиментальности, зато было редкое умение смотреть в суть вещей и гасить чужие истерики одним спокойным взглядом.
Она села в старое кожаное кресло, сложив руки на коленях.