– Скоро мы будем толпиться на территории Германии подобно пассажирам в переполненном автобусе. Теперь на одну квадратную мили в рейхе приходится уже триста сорок жителей.
– Если это так ужасно, – отвечали ему, – то почему же вы поощряете часто беременеющих женщин? Почему платите роженицам за его ребенка и, наконец, не жалеете пособий за рождение четвертого ребенка в семье?
Гитлер не нашелся с ответом, но эту беседу с дипломатами запретил публиковать в немецких газетах.
Сейчас у меня все по-старому, ничего нового. Вербицкий через окно» пропущен за рубеж и, как мне стало известно, уже был принят в Миккеле, на личной даче Маннергейма, затем появился в Кенигсберге... Наверняка он доложил Целлариусу о моем желании «сотрудничать» с германской разведкой, которую я весьма охотно насыщал бы разной чепухой о вооружении РККА до тех пор, пока абвер не облопался бы ею, как удав.
Но пока немцы в Москве не ищут контактов со мною. Вчера в театре я сидел невдалеке от ложи, которую занимали члены германского посольства. Я дважды перехватил внимательный взгляд военного атташе. В антракте он, кажется, даже порывался подойти ко мне, но почему то не сделал этого..
Вывод один: следует ожидать возвращения Вербицкого!
1. Чужое письмо
Итак, я угодил в лапы русской контрразведки...
В большом кабинете меня ожидал немолодой армейский полковник (уже с брюшком), и он глядел на меня с презрением – как барышня на сороконожку. Перед ним выложили два револьвера, изъятые из моих карманов при аресте на Гожей улице Варшавы. Встав напротив окна, он проглядел их стволы на свет:
– Да-с... где ты, гнида, успел их так закоптить? Эта «гнида» возмутила меня:
– Прошу обращаться ко мне с уважением. Я не только столбовой дворянин, но имею чин десятого класса.
– Так и что? Молиться нам на тебя? Лучше скажи сразу, за сколько продался сам и продал матушку-Россию?
Я решил, что мой арест связан только с событиями в Белграде, но полковник о делах в конаке даже не заикался.
– Клянусь, я не знаю за собой никакой вины.
– Все так начинают свои молитвы... Но мы ущучили тебя еще на вокзале Вены, где ты дважды любезничал с этим вислоухим обормотом... Вынь письмо! Положи его на стол.
Я выложил письмо без марки и свой паспорт.
– Парижанин? – усмехнулся полковник, глянув в него.
Тут появился тот самый вежливый господин, что принимал участие в моем аресте. Но теперь, переодетый в мундир штабс-ротмистра, он источал нежный малиновый звон шпорами. Не обращая на меня внимания, он по-домашнему присел на подоконник. В его руках оказалась вязальная спица, расплющенная на конце. Ротмистр просунул ее в угол конверта, намотал письмо на спицу, аккуратной трубочкой извлекая его наружу. Бегло просмотрев текст послания, он сказал полковнику:
– Ну, я пойду... подзаймусь химией.
– Что там? Щавель или пирамидон?
– Да нет. Скорее, опять мазня для сведения бородавок. Он удалился, названивая шпорами. Полковник спросил:
– Когда тебя успели завербовать? – (Я пожал плечами.) – Ну, молчи. Надо же собраться с мыслями... А где ты так много палил из револьвера, кстати, австрийского производства?
Я сказал, что из Парижа завернул в Белград, чтобы развлечься, а в «Кичево» был лакей, хороший парень, состоящий в «Боб-клубе», вот мы с ним и поехали к Шести Тополям на Саве, где спортивный тир, там и палили себе на здоровье.
Моя информация вызвала злорадный смех:
– Неужели мы поверим, что, приехав в Белград, ты с первым же лакеем кинулся «у всех ног в тир, чтобы стрелять из двух револьверов по мишеням? Наконец, чтобы развлечься, из Белграда ездят в Париж, а ты из Парижа поехал в Белград... Скажи проще: Париж – для отвода глаз, а на вокзале в Вене тебя ожидала встреча с майором Цобелем.
– Я не видел никакого майора!
– Зато тебя с ним видели... Ладно. Посиди.
Не хотелось верить, что вместе с чужим письмом я положил за пазуху ядовитую гадину, которая меня же столь сильно ужалит. Я был отведен в подвальную комнату без окон, поразившую меня отсутствием клопов, столь необходимых для тюремной обстановки. Через день меня снова отконвоировали по лестнице в кабинет, где – помимо полковника с ротмистром – присутствовал и не известный мне человек в штатском.
На этот раз полковник разговаривал вежливо:
– Мы допускаем, что нечаянно, но все же вы сыграв весьма некрасивую роль. Этот венец с большими ушами – майор Ганс Цобель из «Хаупт-Кундшафт-Стелле»... Догадываюсь, что ранее вы никогда даже не слышали о такой богадельне?
– Нет.
– Так называется австрийская разведка. И не вы первый попались на эту удочку. К сожалению, наши головотяпы, бывающие в Вене, оказывают услуги Цобелю, с самым невинным видом переправляя письма для тайной агентуры, враждебной России. Надеюсь, вы не очень сердитесь за наше грубое обращение?
Господин в штатском представился:
– Подполковник Лепехин из Киевского управления... Именно ради вас я приехал сегодня утром в Варшаву, ибо ваше дело не так-то просто, как это кажется. – Он показал мне письмо, уже проявленное в лаборатории: между зеленоватых строчек самого невинного содержания о погоде в Вене и ценах на продукты явно проступали рыжие буквы тайного шифра. – Писано симпатическими чернилами марки «F», которые в аптеках выдаются за средство для выведения бородавок. Мы расшифровали, что в тексте изложен запрос о передислокации наших артиллерийских парков из Гомеля в Полтаву... Теперь вы поняли, молодой человек, сколько хлопот вы доставили нам и себе этим письмом?
В кабинет принесли ужин с вином и свежей клубникой. Меня пригласили к столу. Лепехин сказал, что, пока я был под арестом, департамент полиции «просветил» меня со всех сторон:
– О вас еще со скамьи «Правоведения» сложилось мнение как о будущем светиле российского правосудия. Но у меня к вам вопрос – имя Фитци Крамер ничего не говорит вашему сердцу?
– Поверьте, впервые слышу.
Мне объяснили, что пани Желтковская, владелица фотографии на Гожей улице, служит лишь «почтовым ящиком». А письмо предназначено для госпожи Крамер, кафешантанной певички из Будапешта, которая часто ангажируется в Киеве на летние сезоны. Но это письмо тоже Не для нее: она передаст его венским шпионам, давно орудующим в Киевском военном округе. В этом случае я мог бы помочь контрразведке их выявить...
Склонность к приключениям, наверное, заложена в моем характере. «Хаупт-Кундшафт-Стелле» – и я! Кто кого?
– Но чем же, господа, я могу быть полезен?
– Вот об этом сейчас и подумаем, – начал Лепехин. – Письму из Вены мы вернем прежний божеский вид, с ним поедете в Киев, где должны повидаться с певичкой. При свидании с Фитци назовитесь курьером от Цобеля. Эта курва, конечно, сделает большие глаза, ибо ждет письмо из «почтового ящика». Но вы скажите, что на Гожей заметили «хвост», а письмо следует передать срочно, этим и объясняется ваше появление в Киеве.
Нашу милую беседу прервал ротмистр:
– У венского курьера Фитци сразу запросит денег.
– В этом случае, – продолжал Лепехин, – вы предложите ей свидание где-либо в публичном месте, обещая вручить письмо и деньги. Наверняка ее где-то поблизости будут страховать венские агенты, а мы, в свою очередь, тоже не станем витать в облаках и окажемся возле вас...
Когда мы расходились от ужина, подполковник Лепехин проводил меня и наедине даже обнял – почти дружески:
– Об этом пока не знают даже в департаменте полиции, но контрразведке уже известно, что вы делали в Белграде...
Моя реакция выразилась в дурацком смехе.
Прибыв в Киев, я профланировал в сад-буфф, где увидел Фитци Крамер, которая, задирая перед публикой шлейф своего платья, обдала меня каскадом игривых намеков. Она пела:
Кот пушистый, серебристый!