— Как быть, доктор, наша Ринчинханда не вышла на работу, сидит и ревет в три ручья. Я ходил к ней домой, но она и слушать ничего не желает. Понимаешь, она у нас передовая доярка, самая лучшая на все четыре бригады. На собрании ревсомольской ячейки{12} она взяла самые высокие обязательства. А тут случилась такая беда. Ее коров никто подоить не может, они к ней здорово привыкли, к каждой у нее свой, особый подход. Что делать?
Санжажав молчал, не зная, что ответить. Заведующий фермой тронул его за рукав:
— Доктор, доктор, послушай, не сходишь ли ты сам к ней? Надо же ей объяснить.
Что он ей объяснит? Слова в таких случаях не помогают.
— Я, конечно, могу зайти к ней, — неохотно ответил Санжажав, — но что толку!
Если бы кто-нибудь знал, как тяжело было у него на душе…
Несколько лет тому назад мать Ринчинханды умерла, и теперь девушка жила с отцом и младшей сестренкой. Отец пас госхозное стадо, а сестра работала телятницей. Все трое зарабатывали и жили безбедно. Когда Санжажав с Дондоком пришли к Ринчинханде, она лежала поперек кровати, повязав голову пестрым платком. Лицо ее опухло от слез.
— Сестренка, что же ты так убиваешься, — неуверенно начал Санжажав, — успокойся! (Его самого было впору утешать!)
Ринчинханда ничего не сказала, только быстро взглянула на него и отвернулась.
— Не надо так! Тебе пора идти на работу, подумай об остальной скотине! Может, ты боишься? Но сибирская язва людям не передается. Потом ты можешь сделать дезинфекцию.
Санжажав придвинул стул к кровати, на которой лежала Ринчинханда, и сел.
— Что вы за доктор, — тихим, срывающимся от слез голосом сказала девушка. — Ведь до вашего приезда они живы были. Почему быки от такой же болезни не издохли?
От этих откровенных слов Дондоку стало не по себе, и он сделал девушке знак глазами: замолчи, мол! Нелегко было Санжажаву ответить на подобный вопрос, но он взял себя в руки и попытался объяснить:
— Ночью трудно было распознать, что у быков и у коров заболевание одинаковое. Я сделал, что мог. — Санжажав умолк, словно собирался с мыслями, потом сказал: — Твой вопрос справедлив. Ты вправе обвинять меня. Я не хочу оправдываться, но болезнь была запущена. Может быть, диагноз несколько запоздал, а может, вообще уже было поздно, как знать… — Последние слова Санжажав произнес совсем тихо, словно для себя, и как-то жалко улыбнулся. Заметив это, Ринчинханда почувствовала невольное раскаяние и виновато посмотрела на Санжажава. Он продолжал: — А теперь иди к своим коровам. Они не даются в чужие руки.
Ринчинханда поднялась и пошла умываться, с любопытством взглянув на молодого доктора.
Настроение у Санжажава было прескверное: пало сразу две коровы-трехлетки. Мысли путались. Прервав временно осмотр, Санжажав проверил организацию карантина. За день он успел сделать прививки всему скоту и к вечеру едва держался на ногах. Однако от отдыха отказался. Глядя на него, продолжали работать и остальные. Наступил рассвет, сырой и невыносимо душный. Но Санжажаву он принес некоторое удовлетворение — опасность распространения эпидемии ликвидирована — в этом он был уверен.
Совершенно измотанный, Санжажав вернулся на центральную усадьбу. Директор госхоза, трижды побывавший за это время во второй бригаде, крепко пожал ему руку.
— Молодец, доктор. Справились своими силами.
Санжажаву отвели комнатушку по соседству с зоотехником Галсандагвой. Пол в комнате был шероховатый, с большими щелями. Санжажав раздобыл старенькую железную кровать, заменил продавленные пружины узкими досками, поверх положил матрац, туго набитый соломой, и постель была готова. Грубо сколоченный сосновый стол покрыл цветастым платком, сверху положил стопку книг и конспекты лекций. Над столом повесил фотографию, ту самую, где они сняты все втроем — он, Норолхожав и Цэрэндулма. Стоило взглянуть на эту фотографию, и тепло волной приливало к сердцу. В маленьком поселке электричество гасили рано, не позднее одиннадцати часов вечера. Санжажав засиживался до поздней ночи при слабом свете свечи, читая и перечитывая книги. Особой тоски он не испытывал, но время от времени в глубоком раздумье начинал шагать из угла в угол, поскрипывая половицами и тихонько напевая. Днем Санжажав отправлялся на пастбища. Когда директор госхоза впервые увидел Санжажава, его не тронутое загаром лицо, он подумал: «Видно, доктор не очень любит бывать на воздухе, в комнате привык сидеть. Какая польза от него будет?» Теперь же директор никак не мог зазвать Санжажава к себе в контору, чтобы поговорить о делах.