Санжажав говорил торопливо, то и дело заглядывая в записную книжку. Шаравдо поморщился:
— Не знаю, что и делать, то ли уборочную проводить, то ли скот оздоровлять. Почему раньше молчал? Тебя здесь и не видать и не слыхать было. А тут, на тебе, объявился. Обрадовал.
— Как вы считаете, товарищ директор, осмотреть двадцать пять тысяч голов скота, проверить все пастбища и водоемы — дело нескольких дней? Да я за два месяца не все еще сделал. — Санжажав вытер пот со лба.
— Сейчас все силы будут брошены на уборку зерновых. Это нынче главное. Кончим убирать — приходя, поговорим. — И Шаравдо отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
— Нет, — решительно ответил Санжажав, — все это надо делать до холодов, а то поздно будет!
— Ничего не случится! Но помни, если вспыхнет эпидемия, в ответе будешь ты. Полюбуйтесь на него! Не мог раньше сказать, что ему нужно. Сам запоздал, сам и выкручивайся. Виноват, факт.
— Виноватого ищете? Послушайте, что я вам скажу: виноват я или нет, неизвестно, а вот ваш отказ будет обвинительным актом против вас.
— Вы потеряли чувство ответственности! — переходя на официальное «вы», крикнул директор. — Раньше надо было приходить, вы сперва все на самотек пустили, а сейчас подавай вам денежки!
— Так у нас дело не пойдет.
— Вы понимаете, что говорите? Может быть, вы считаете, что ваше слово — закон, приказ? Нет, в природе двух солнц не бывает! Пока еще я директор госхоза. Советую вам не забывать об этом.
Сидевший за столом Гунгажав в беседу не вмешивался. Санжажав повернулся к нему. «Сейчас спросит, почему я молчу, — подумал парторг. — Скажет: «Вы должны нас рассудить. Или боитесь директора?» Но вместо этого Санжажав тихо произнес:
— Вместо того чтобы искать виноватого, лучше бы руководство госхоза подумало о положении со скотом. А за то, что все мои требования жизненно важны, могу поручиться головой.
Смело встретив колючий взгляд директора, Санжажав, не попрощавшись, вышел из конторы.
Придя к себе, он бросился ничком на кровать. Выходит, ни к чему были бессонные ночи, зря он недоедал и недосыпал. Все зря. Как же работать с человеком, который ничего не смыслит в животноводстве? Не съездить ли в аймак, попросить перевода в какое-нибудь объединение поблизости? На душе было скверно. Незаметно он забылся тяжелым сном. Проснулся от громкого стука в дверь.
— Открой, это же я, Намдак.
Санжажав вскочил на ноги. За окном было темно.
— Доктор, ты жив там? — продолжал барабанить в дверь Намдак.
Санжажав торопливо отпер дверь — угораздило же его запереться среди бела дня!
— Ну и силен ты, брат, спать. Я все руки себе отбил, пока тебя добудился.
Намдак-гуай улыбался. Шляпа его съехала на затылок.
— Не напугал я тебя?
— Нет, что вы. — Санжажав прошелся по комнате, делая разминку.
— Я письмо тебе привез от той самой девушки, которая, помнишь, притащила тебе на дорогу всякой всячины. Мне сказали, что ты уехал в бригаду, и я оставил письмо в бухгалтерии. А потом думаю, дай заберу, — народ любопытный, прочитают еще. Ну и взял. А тут иду, смотрю — замка нет. Потрогал дверь — изнутри заперта, стало быть, доктор дома. Вот и достучался.
Намдак-гуай протянул Санжажаву письмо.
— Та девушка, видать, забыть тебя не может. Разузнала через министерство, когда прибудет наша машина из госхоза, и ко мне. Спрашивала, как ты живешь, как здоровье.
Санжажав пододвинул Намдаку стул и взял конверт. На нем было написано: «Лично товарищу Санжажаву. Улан-Батор, Центральная лаборатория, от Цэрэндулмы». Обычное письмо с пожеланиями здоровья и успехов. Ничего особенного в нем не было. Но невозможно передать, как обрадовало оно Санжажава в эту трудную минуту. Что могло быть прекраснее, чем слова: «Не отступай перед любыми трудностями. Борись! Я уверена, что когда-нибудь прочту о твоих делах в газете». Заметив, с какой тревогой поглядывает на него Намдак, Санжажав подумал: «По виду моему, наверно, догадался, что трудно мне сейчас». Намдак был из тех людей, которые умеют ободрить ласковым словом, доброй шуткой. Санжажав успел привязаться к нему. Первым делом Намдак поинтересовался, есть ли у Санжажава чай, не голоден ли он. И Санжажав сдался: как-то так получилось, что он рассказал Намдаку о своем разговоре с директором.
Намдак помрачнел.
— Ну что за человек наш директор! Такой важный вопрос, а он свое твердит: «Неразумные траты приведут к преступлению». Вот он и сидит на деньгах, все выдумывает, как бы их получше сберечь. Одно знает — экономия, только забывает, что экономия хороша, когда хозяйству от нее польза, а так деньги — мертвый капитал. Еще прошлой осенью начались разговоры о том, как бы выправить положение, потому что со скотом у нас неладно. И одно наметили сделать и другое, но дальше разговоров у нашего директора дело не пошло. А зимой пало несколько овец. И кого, ты думаешь, обвинили? Шаравдо? Ничего подобного! Овцеводов! Наш директор уверен: что бы он ни сделал, все ему сойдет.