Солнце начало припекать. Санжажав подстегнул коня. Вдали показалась лощина. Трава по краям уже пожелтела — близилась осень. Чуть вправо виднелось маленькое озеро, там плавали белые гуси. Время от времени они с шумом хлопали крыльями по воде, обдавая друг друга сверкающими брызгами, и гоготали, задрав к небу голову. Глядя на них, Санжажав вдруг вспомнил мелодию одной песни, которую часто передавали по радио, еще когда он учился в Улан-Баторе. А песня, в свою очередь, вызвала в памяти образ Цэрэндулмы — она идет по улице, под мышкой у нее книги, и она улыбается, радуясь солнечному утру. Сердце слегка сжалось — вот и прошла твоя юность, Санжа. Может, будет у тебя в жизни еще много хорошего, но воспоминания тех лет навсегда останутся в памяти, как добрая улыбка, как легкая печаль о чем-то дорогом и близком, ушедшем безвозвратно.
Усилием воли Санжажав прогнал от себя эти воспоминания — впереди был день напряженной работы. Еще издалека Санжажав заметил всадника. Это был фельдшер.
— Я выехал вам навстречу. У нас беда!
Этого еще не хватало!
— Что стряслось? Говорите спокойно. А то я ничего не понимаю.
— Этот лентяй и бездельник Цэдэв, черт бы его побрал, погибели на него нету…
— Цэдэв?
Наверно, тот самый табунщик, который попался им по дороге, когда они с Намдаком ехали в госхоз. Еще Намдак хотел тогда выгнать его лошадей с поля.
— Проклятый Цэдэв… Черт его побери…
— Перестаньте ругаться и скажите спокойно, что он сделал?
— Его прислали пасти овец, которые у нас на карантине. Так что бы вы думали? Вчера под вечер он бросил отару и преспокойно улегся спать — он, видите ли, должен днем отдыхать, бездельник. А овцы, больные и здоровые, перемешались. Вся работа пошла насмарку. Целую ночь мы пытались исправить дело, да не могли. Ничего не получается, не можем отличить больных от здоровых. Что теперь будет? Этот Цэдэв, черт бы его совсем…
— Почему же вы не могли ничего сделать? Ведь у больных должна метка стоять.
— Этот бездельник не поставил…
— Ну, пусть не поставил. Но вы сами должны были это сделать. Выходит, нельзя одного Цэдэва во всем винить.
— Все равно, с ним такое не в первый раз. А метки я ему велел ставить. Никакого толку из этого негодяя не будет, совсем обленился!
— Что же еще он натворил?
— На какую бы работу его ни поставили, везде он только мешает, за ним глаз да глаз нужен. Был в полеводческой бригаде — молодые посевы скоту стравил. Назначили его телятником — двух телят опоил прокисшим молоком, пропали телята. Это еще не все. Послали его в ремонтную бригаду. И что вы думаете? Не прошло и трех дней, как он вывел из строя электропилу. Молот изуродовал. Дом ставили, так его угораздило подпиленное бревно сунуть, потом стена обвалилась. Разве это дело? — Фельдшер махнул рукой. — Всего и не расскажешь, язык заболит. Теперь этот работничек на нашу голову свалился. Как только его из ревсомола не исключат. Нет у нас в госхозе участка, куда бы его не посылали. Да он и не зарабатывает ничего. Одно слово, бездельник!
— Совсем, значит, он пропащий человек?
— Совсем! Не я один это говорю. У кого хотите спросите.
— Никаких достоинств у него нет?
Фельдшер призадумался и снова покачал головой:
— Никаких!
— А пьет он?
— Чего не знаю — того не знаю.
— Может, воровством занимается?
— Кажется, нет. Хотя живет неважно, какие заработки у лентяя?
— Любит подраться?
— Этого тоже никто не замечал. Только вряд ли он дерется, такие спокойные да медлительные, как он, в ход кулаки не пускают.
— Может, он скандалит?
— Поначалу, говорят, было. А теперь знает, что виноват, так рта не раскрывает.
— И даже когда его ругают, молчит?
— Молчит. А что толку? В одно ухо у него входит, в другое выходит. Говори не говори, бесполезно.
— Родные у него есть?
— Только мать. Она сторожем в гараже работает.
— Скот в личном хозяйстве у них есть?
— Когда-то была корова. Продали. Кажется, сейчас нескольких коз держат. Точно не знаю.
Санжажав ехал молча.
— Что же теперь делать? — спросил фельдшер.
— Придется заново обследовать всю отару. Хочешь не хочешь, другого выхода нет, хоть и досадно. Работы на два дня прибавилось.
Когда они приехали на ферму, фельдшер вошел в юрту, где разместили временный ветеринарный пункт, и, высунувшись из дверей, позвал Санжажава:
— Идите сюда. Вот он, этот, тип, лежит, отдыхает после трудов праведных.
Санжажав вошел в юрту. В глубине ее лежал парень лет двадцати, укрытый стареньким выгоревшим тэрликом. Лицо у него было загорелое, глаза умные, живые.