Женщина прижала к глазам платок, мокрый от слез. Нельзя волновать ее, решил Санжажав и сказал:
— Не убивайтесь так, все будет хорошо.
— Сейчас дочка придет, десятый годок ей, в школу ходит. Мне помогает, воду носит, аргал{16}. Может, она что про брата своего расскажет.
— Нет, спасибо, ждать не буду. Я, как из бригады приехал, домой еще не заходил.
Провожая Санжажава, женщина снова спросила:
— Как же быть с сыном-то?
— Его сейчас перевели на другую работу. Посмотрим, как справляться будет. Жаль только, что я не смогу постоянно там бывать. Но я за ним посмотрю.
— И с этой работы выгонят, — прошептала женщина Санжажаву вслед.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Осень все решительнее вступала в свои права. Щедрой рукой окрасила она в золото и багрянец деревья на северных склонах гор. Издалека казалось, что они надели роскошные шапки. Однако холода еще не наступили. Ветер все время дул с запада, и на полях волнами колыхались тяжелые колосья пшеницы. По полю шли комбайны — все новенькие, с красным флажком у кабины. Они напоминали корабли в море. Все чаще на озере появлялись стаи перелетных птиц — уток и гусей. Их трубные крики разносились далеко вокруг, сливаясь с шумом комбайнов. Воздух был чист и прозрачен. Чудесная пора — осень! Созревают хлеба, тучнеет скот на подножном корму, люди видят плоды своих трудов. Что может быть лучше тебя, осень, — пора обилия и созревания! Хороша зима с ее вьюгами и буранами. Ведь после зимы наступает весна, потом лето и снова осень. И так из года в год, извечный круговорот природы.
Партийная ячейка поручила Санжажаву помочь второй бригаде в уборке урожая — работа там шла слабо. Санжажав выехал в поле. Наблюдая за тем, как на землю ровными рядами послушно ложатся скошенные колосья, Санжажав думал: «Весело хлеб косить. Охотно бы попробовал, если бы разрешили. Великолепное это чувство, когда тебе подчиняется большая, сильная машина». Санжажав ехал осторожно по узенькой стежке. Его зоркие глаза подмечали все, что происходило в поле. Проворно подбирали за комбайном скошенный хлеб уборочные машины, ни колоска не оставляли.
Вдруг комбайн, работавший неподалеку, остановился. Санжажав подъехал ближе. Двое парней с запыленными лицами сидели на меже и курили. Вид у них был усталый.
— Почему не работаете, товарищи? — спросил Санжажав, даже забыв поздороваться.
— Стерня мокрая, комбайн не берет, давится.
— А у остальных сухая? Выходит, одни могут косить, а у вас словно поле не то же самое?
«Спокойнее, спокойнее, не горячись, — уговаривал себя Санжажав. — Секретарь предупреждал, что с уборкой во второй бригаде отстают. Советовал требовать построже, но не перегибать».
— Как же так получается? — снова спросил Санжажав.
Парень поднял на него глаза. «Откуда ты взялся такой дотошный, — казалось, спрашивал его взгляд. — С неба, что ли, свалился?» И он насмешливо ответил:
— У них работает комбайн, а у нас нет. Говорят же вам — не берет сырую стерню. Не верите, сами попробуйте.
Второй парень засмеялся:
— Попробуйте, не стесняйтесь.
— Ну-ка, налаживайте машину. Да поскорее. А там посмотрим.
— Чего налаживать. Мы не техники, не механики. И стать ими сию минуту по вашему приказу не можем. А если бы могли — без ваших советов обошлись бы.
Санжажав хотел резко ответить, но, глядя на их измученные лица, сдержался.
— Вы, наверное, устали. Но поймите, хлеб надо поскорее убрать. Сентябрь на исходе. Выпадет снег — пропал урожай. И все труды пойдут насмарку. Посмотрите! — Санжажав растер на ладони колос. — Хлеб сохнет. Вот уберем урожай — тогда будете отдыхать.
Один парень со вздохом поднялся и пошел к комбайну. Повозившись недолго, он крикнул своему напарнику:
— Вставай, что ли!
Санжажав поехал дальше, а вслед ему заворчал, загудел комбайн, пшеница покорно склоняла перед ним свои туго налитые колосья.
На току дела обстояли еще хуже. Площадка для просушки зерна была маленькая, и зерно сваливали в огромные кучи. Здесь работали почти одни женщины. Многие из них стояли, опершись на лопаты, некоторые лениво потягивали папиросы, две женщины затеяли ссору. Санжажав спешился.