— Здравствуйте, товарищи женщины! Как идет работа?
Он взял горсть зерна и тотчас же бросил обратно — до того накалилось оно под осенним солнцем. Снова взял и снова бросил. На краю тока пестрела косынка Долгорсурэн. Обветренное лицо ее было хмуро, движения усталые.
— Зерно горит, — сердито сказал Санжажав, — а вы тут прохлаждаетесь!
«Надо, пожалуй, поговорить с людьми», — решил Санжажав и крикнул:
— Товарищ агротехник! Что же это получается? Смотреть больно, как гибнет пшеница.
— Думаете, только вам больно, а у меня что, глаз нет? Сама вижу, нечего носом тыкать, не маленькая, — сердито ответила Долгорсурэн.
«Ну и заноза! Ты ей — слово, она тебе — десять». Санжажав едва не потерял самообладания и, прикусив губу, низким от волнения голосом произнес:
— А раз сами видите, почему терпите такое безобразие? Да за такие дела под суд отдают.
Долгорсурэн отвернулась. Санжажав сразу же остыл — не хватает еще, чтобы она заревела, и, ругая себя за несдержанность, примирительно сказал:
— Сами посудите, сверху зерно руку жжет, а внизу совсем сырое, вот-вот гнить начнет. Надо лучше работать, а у вас, я смотрю, не очень-то стараются. Может, вам неприятно со мной разговаривать, — уже более холодно добавил он, — но ведь разговор наш о деле.
— А по-моему, наша работа вас не касается, вы не агроном. Мы и без ваших советов обойдемся.
— Спасибо на добром слове, уважаемый агротехник, но неверно вы говорите. Хлеб — дело государственное, и каждый из нас за него в ответе. К тому же я приехал сюда по поручению партячейки. Но и не будь у меня этого поручения, я все равно не прошел бы мимо такого безобразия. Вот так, товарищ агротехник.
— Может, вы доклад нам сделаете? — съязвила Долгорсурэн.
— Доклада не будет, но если у вас и дальше так пойдут дела, ничего хорошего из этого не получится.
— От ваших речей помощь невелика, подумаешь, какой начальник нашелся!
— Послушайте, я приехал не для того, чтобы ссориться с вами! Давайте лучше подумаем, что с хлебом делать.
— Вот это другой разговор, — не глядя на Санжажава, уже более мягко ответила Долгорсурэн. — Хотите помочь — помогите!
— Разумеется, хочу. Только давайте вместе подумаем, какая помощь вам нужна.
Их окружили женщины.
Тут в Долгорсурэн взыграло самолюбие.
— Впрочем, помощь свою лучше в другом месте предложите. — Она с силой тряхнула головой. — Поезжайте к своим дояркам, там вас, верно, заждались.
«Что это она говорит? При чем тут доярки?» — недоумевал Санжажав, хотя смутно догадывался, почему Долгорсурэн сердится. А может быть, это ему показалось? Чувствуя, как нарастает в нем обида, он жестко сказал:
— Можете относиться ко мне как угодно, это ваше дело, но работа есть работа. — Санжажав вытер пот со лба и взглянул на Долгорсурэн.
Она стояла прямо перед ним, опираясь на лопату. Лицо ее раскраснелось, черные пряди непокорных волос выбились из-под косынки и вились на висках. Сквозь чуть приоткрытые губы виднелись два ряда сверкающих белизной зубов. «Да она, оказывается, красивая!»
Вся кровь бросилась в лицо Долгорсурэн. Она прижала руку к груди, словно боялась, что сердце выскочит. Прикрыв глаза, она следила за каждым движением Санжажава: вот он снял пиджак, повесил его на изгородь. На душе у девушки было тяжело: ненависть уступила место горечи и обиде.
Женщины с любопытством наблюдали за ними. Вдруг Санжажав подкинул вверх лопату, ловко поймал ее и весело крикнул:
— А ну, товарищи, за работу! Надо сегодня зерно переворошить, а то пропадет. Сколько нас здесь? Четырнадцать? Итак, создаем две бригады. Будем соревноваться. Долгорсурэн пусть возглавляет одну бригаду, а я, если не возражаете, вторую.
— Послушайте, — раздался среди поднявшегося шума голос учетчика, молодого парня в выцветшем дэле{17} с распахнутым воротником, — даже если мы всю ночь спины не разогнем, все равно не управимся не то что сегодня, но и к завтрашнему вечеру. Шутка ли — двадцать с лишком гор переворошить!
— Ему все нипочем, — презрительно скривив губы, заявила Долгорсурэн, — он все может, раз сказал — сегодня, значит, так оно и должно быть.
Она хотела еще что-то добавить, но, встретившись глазами с Санжажавом, вспыхнула и замолчала.
— Да ты нас, доктор, не агитируй. Мы и сами знаем, что нелады у нас на току — людей не хватает, — теребя ворот, сказал учетчик.
— Может, из грузчиков кого сюда перебросить?
— Нет, доктор, не выйдет. — Парень явно волновался. — Я уже думал об этом. Душа болит, как погляжу, что тут делается. Зерно, которое вчера убрали, до сих пор сырое в мешках лежит. Машины всего три. Шофера загружены до отказа. Один вчера всю ночь возил.